Поля крови. Религия и история насилия - Карен Армстронг

Голодающие поедали стебли бобов, все еще растущие в полях, многие травы, не приправленные солью, и даже чертополох. Из-за отсутствия дров все это не было толком приготовлено, а потому повреждало языки. Еще ели лошадей, верблюдов, собак и даже крыс. Бедняки питались даже шкурами животных и зернами, найденными в навозе^{983}.

Крестоносцы быстро поняли, что у них нет ни должного руководства, ни должной подготовки. Да и людей маловато. Епископы, сопровождавшие поход, писали домой: «Где у нас князь, у врага сорок царей; где у нас полк, у врага легион; где у нас замок, у них царство»^{984}.

И все же они не могли выбрать более удачный момент. Сельджукская империя распадалась, а султан недавно умер, поэтому эмиры воевали друг с другом за престол. Если бы турки сплотились, не видать бы крестоносцам победы как своих ушей. Но крестоносцы понятия не имели о местной политике, а свое понимание черпали почти исключительно из религиозных учений и предрассудков^{985}. Очевидцы описывали войска крестоносцев как монастыри на марше. Чуть что, начинались процессии и молитвы, совершались богослужения. Более того, голод голодом, а перед битвами крестоносцы еще и постились, да и проповеди слушали не менее внимательно, чем инструкции военачальников. У голодающих людей были видения: Иисус, святые и погибшие крестоносцы, ставшие ныне славными мучениками на небесах… Им представлялось, что ангелы сражаются рядом с ними. А в один из худших моментов осады Антиохии нашлась священная реликвия: наконечник копья, пронзившего бок Христа. Это настолько воодушевило отчаявшихся было людей, что они ринулись вперед и обратили в бегство сельджуков, осаждавших город. И когда они наконец завоевали Иерусалим (15 июля 1099 г.), то исполнились уверенности, что с ними пребывает Бог. «Кто не удивится, что мы, малый народ, окруженный царствами наших врагов, не только дали отпор, но и выжили!» – писал капеллан Фульхерий Шартрский^{986}.

Да, воистину война есть «психоз, порожденный… неумением прозревать взаимоотношения»^{987}. Первый крестовый поход был особенно психотичным: творилось форменное безумие. На протяжении трех лет крестоносцы не имели нормальных отношений с окружающим миром, а долгий страх и недоедание сделали их не вполне адекватными. К тому же они воевали с врагом, который и в культурном, и в этническом плане совершенно отличался от них, а как мы знаем по событиям наших дней, это часто снимает обычные барьеры. В итоге, когда они ворвались в Иерусалим, то за три дня перебили около 30 000 человек^{988}. Автор «Деяний франков» одобрительно замечает, что крестоносцы убивали всех сарацин и турок: и мужчин, и женщин^{989}. Кровь лилась рекой. Евреев загнали в синагогу и предали мечу. Жестокий конец ждал 10 000 мусульман, искавших убежище в Харам аль-Шарифе. Прованский хронист Раймунд Ажильский пишет: «На улицах и площадях города можно было видеть кучи голов, рук и ног… передвигались на конях в крови, доходившей до колен всадника и до уздечки коней. По справедливому Божьему правосудию то самое место истекало кровью тех, чьи богохульства оно же столь долго переносило»^{990}. Трупов было так много, что крестоносцы не знали, куда их девать. Когда пять месяцев спустя Фульхерий Шартрский прибыл в Иерусалим праздновать Рождество, его потрясло зловоние от гниющих трупов, все еще лежавших без погребения в полях и городских канавах^{991}.

Пресытившись убийствами, крестоносцы пошли в храм Воскресения петь гимны, и слезы радости текли по их щекам. Подле Гроба Господня отслужили пасхальную обедню. Раймунд ликовал: «День этот прославлен навсегда, ибо это день погибели язычества и утверждения христианства»; по его словам, этот день знаменует оправдание всего христианства, унижение язычества и обновление веры^{992}. Вот еще один пример безумного отрыва от реальности: они стояли у гробницы Человека, павшего жертвой людской жестокости, но собственные зверства их не смущали. Экстаз битвы, усиленный годами страха, голода и изоляции, смешался с религиозной мифологией и создал иллюзию глубочайшей правоты. Однако победитель всегда прав, и вскоре уже хронисты славили завоевание Иерусалима как поворотный момент истории. Роберт Монах даже заявил, что по важности этот день уступает лишь сотворению мира и распятию Иисуса^{993}. А мусульман на Западе стали воспринимать как «племя низкое и гнусное», «презренное, выродившееся и порабощенное бесами», «полностью чуждое Богу» и «пригодное только для истребления»^{994}.