Во власти хаоса. Современники о войнах и революциях 1914–1920 - Леонид Аринштейн

Я уже упоминал о его преемнике, графе Николае Дмитриевиче Остен-Сакене.

Граф Остен-Сакен был сыном знаменитого защитника Одессы и Севастополя и происходил из вполне обрусевшего старинного рода балтийских дворян. Дед его был убит под Лейпцигом, а дядя его – светлейший князь Остен-Сакен – состоял военным генерал-губернатором Парижа в 1815 году. Он был женат на княжне Марии Ильиничне Долгоруковой (княгине Голицыной – по первому мужу).

Графиня вышла замуж чуть ли не в 16 лет. Первый муж ее был настоящим русским барином, несметно богатым, но годился ей в отцы. До своего назначения послом в Мадрид князь Голицын жил в Париже, где супруга его открыла политический салон, постоянными посетителями которого были, между прочим, Гизо и Тьер. Будучи хорошей музыкантшей, она брала уроки у Шопена, о котором она сохранила самую светлую память. Граф Остен-Сакен познакомился со своей будущей супругой в Испании, где он исправлял обязанности второго секретаря при нашем посольстве, и после кончины князя Голицына женился на его вдове. Графиня стала неоценимой поддержкой своему мужу. Она пользовалась при Дворе совершенно особым положением и была на «ты» с некоторыми из наших Великих Княгинь. При встрече с ней Царь неизменно почтительно целовал ей руку. В своей частной жизни графиня была необычайно проста и приветлива. Доброта ее была беспредельна, и она проявляла ее по отношению не только к нам, чинам посольства, но и к последнему из посольской прислуги. Понятно, что мы все ее боготворили и относились к ней, как к нашей второй матери.

Граф Остен-Сакен был послом в Берлине до своей кончины, последовавшей в 1912 году. Хотя он и являлся дипломатом старой школы, но он вполне освоился с новыми течениями и был выдающимся послом на скользкой берлинской почве. Среди бесконечных, никакими серьезными соображениями не вызываемых, постоянных изменений нашей внешней политики в царствование Императора Николая II, принужденный выступать вечно в роли тушителя искр, которые ежеминутно загорались и угрожали превратиться в пожар из-за невоздержанности Кайзера и бесхарактерности нашего монарха, граф постоянно оказывался на высоте своего положения и заслужил себе глубокое уважение, как со стороны берлинского Двора, так и со стороны общественных и политических кругов германской столицы. С покойным графом сошел в могилу один из крупнейших наших дипломатов, безгранично преданный своей родине, незаменимый знаток Германии, один из последних могикан когда-то столь славного нашего дипломатического ведомства…

Графу Остен-Сакену наследовал С. Н. Свербеев. Большую часть своей службы новый посол провел в Вене в качестве второго и первого секретаря, а затем и советника посольства. Пробыв всего около двух лет посланником в Афинах, он был призван заместить графа Остен-Сакена на трудном берлинском посту. Он был неглупым и, несомненно, глубоко порядочным человеком. Своим назначением он был всецело обязан своей дружбе с Сазоновым. Говорят, что, являясь ему в качестве посла, он официально сказал ему с глубоким поклоном: «Имею честь представиться Вашему Высокопревосходительству», – и тут же прибавил: «Сережа, неужели ты никого более подходящего для Берлина не подыскал…» Естественно, что отношения Императора Вильгельма к новому послу стали не теми, как к покойному графу Остен-Сакену.

Летом 1914 года Свербеев был в отпуске и вернулся лишь за несколько дней до объявления войны. «У вас тут, кажется, неважно», – сказал он советнику Броневскому.

Семь дней спустя Германским Правительством ему вручен был паспорт…

В Париже особу Государя представляли последовательно барон А. П. Моренгейм, А. И. Нелидов и А. П. Извольский…

В Лондоне Россия в царствование Императора Николая II представлена была двумя послами – бароном Сталем и графом Бенкендорфом.

Первый из них, чрезвычайно популярный на берегах Темзы, отличался осторожностью и, принадлежа к школе Н. К. Гирса, прежде всего всячески старался избегать осложнений. Он оказал, несомненно, крупные услуги России, особенно в 1885–1886 гг., когда англо-русские отношения стали натянутыми.

Преемник его, граф Бенкендорф, по справедливости должен быть отнесен к плеяде наших наиболее крупных заграничных представителей. Немецкого происхождения и католического вероисповедания, находящийся в близком родстве с родовитым германским дворянством (сестра его была замужем за князем Гацфельдом, герцогом Трахенбергским), граф Бенкендорф был, тем не менее, русским до мозга костей и убежденным славянофилом. Говорят, он пролил слезу, узнав о решении Сазонова принудить черногорцев эвакуировать Скутари (1913 год). Сербия находила в нем влиятельного защитника своих интересов, и Бенкендорф во многом способствовал тому, что славянские интересы стали находить отклик и в Лондоне…

Одним из наших талантливейших представителей за границей был посол наш в Ватикане, покойный барон Р. Р. Розен.

Барон Розен занимал место посланника в Белграде, Мюнхене и Токио. Курс наук окончил в Императорском Училище Правоведения. В Японии он занимал исключительное положение еще в бытность свою секретарем в Токио. Он предвидел предстоящие нам осложнения с Империей Восходящего Солнца и предупреждал об опасных последствиях нашей авантюристической политики в Корее. В Вашингтоне ему предшествовала репутация даровитого дипломата, и он вполне оправдал ее. Он, между прочим, вместе с графом Витте подписал Портсмутский договор. Почему он был отозван с места, на котором он был так полезен – остается загадкой.

Будучи назначен членом Государственного Совета, барон Розен принимал живое участие в его работах. Особенно нашумела в свое время известная речь его против излишнего увлечения нашим союзом с Францией и сближением с Англией, причем он настаивал на необходимости сохранения наших добрых традиционных отношений и к Германии. Речь эта подняла в Париже целую бурю и вся французская печать обрушилась на оратора. Посол Республики в Петрограде г. М. Палеолог сказал как-то ему: «Ваша речь – преступление против Франции». На что барон Розен возразил: «Это мне решительно безразлично, лишь бы слова мои не были преступлением против России». После революции барон переселился в Нью-Йорк, где жил литературным трудом, работая над своими мемуарами, часть которых появилась в Saturday Evening Post.

Я остановился на характеристике занимавших передовые позиции наших дипломатов, дабы дополнить картину, в рамках которой протекала наша внешняя политика в царствование Императора Николая II. При самом, даже поверхностном, ее обзоре приходится к прискорбию установить, что, несмотря на талантливость многих из наших заграничных представителей, вследствие неудовлетворительности центрального ведомства, непостоянства Государя и несчастного, по большей части, выбора им ближайших своих сотрудников – государственный корабль наш, лишенный искусного и твердого кормчего, носился по международным волнам, как говорится, без руля и без ветрил. Неудивительно поэтому, что неудовлетворительное ведение нашей внешней политики, в связи с военными неудачами и неурядицей внутри государства, привели нашу родину к печальным событиям, завершившимся революцией и крушением векового престола династии Романовых.

* * *

Переживаемое ныне Европой ненормальное положение, грозящее со дня на день превратиться в катастрофическое, является логическим последствием небывалого в летописях истории мировой войны и заключенного политическими дилетантами, практически невыполнимого Версальского договора.