Шрамы войны. Одиссея пленного солдата вермахта. 1945 - Райнхольд Браун

Внезапно на крыше появился контролер. Ему показывали билеты, совали какие-то бумажки, платили деньги. Но мы отступили, в конце вагона по поручням спустились на землю и пробежали мимо вагона к следующей двери. Из окон на нас показывали пальцами и громко смеялись: цыгане! Цыгане! Мы повисли на задней подножке. Загудели рельсы, земля понеслась под ногами. Мы вылезли на крышу. Контролера уже не было. Женщина с огромными грудями и корзиной бесцеремонно оглядела нас с головы до ног. Но мы упрямо сели рядом с ней. В конце концов, это были наши законные места. Женщина переставила корзину подальше от нас. Ага! Я не отрываясь смотрел на ее поставленную на крышу руку, которая была явно толще моего бедра. Поезд остановился, и ярмарка снова пришла в движение. На освободившиеся места усаживались новые пассажиры. Мы спустились на подножку, потом, пройдя вагон, снова влезли на крышу. Так мы и ехали, довольные собой и всем миром. Все было просто прекрасно. Если бы у нас был план, мы могли бы сказать, что все идет по плану.

На больших станциях мы, по понятным причинам, чувствовали себя менее уютно. Там выходило больше народа и больше входило. Трудно было предугадать, кто окажется соседом на этот раз. По перронам расхаживали русские военные. Мы со страхом смотрели на железнодорожных полицейских и жандармов. Но мы крепко держали себя в руках, ничем не выдавая неуверенности. К нам пока никто не приставал, и мы продолжали ехать — все дальше и дальше, все дальше и дальше!

Как и подобает двум сонным увальням, мы безучастно валялись на плоской вагонной крыше, поднимаясь только при появлении контролеров. Тогда мы крадучись пробирались по крыше к противоположному концу вагона, спускались вниз и снова поднимались. Пока все шло без осечек. Через Карчаг и Киш-Уйсу мы проехали до Сольнока, где поезд остановился надолго. Это стало для нас настоящим испытанием. Здесь случилось так, что кто-то ткнул Бернда в бок и чего-то от него потребовал. Бернд просто не пошевелился. Его снова ткнули, и он снова не отреагировал. Тогда толкнувший его сосед заорал так, как будто перед ним был глухой. Я делал вид, что меня все это совершенно не интересует. Бернд наконец пошевелился и сказал соседу единственное, что он вообще мог сказать:

— Добрый день! — и даже приподнял шляпу.

У соседа от неожиданности даже отвисла челюсть. Было видно, как во рту болтается толстый язык. Я углом глаза наблюдал за происходящим. Сосед сделал глубокий вдох, потом шумно и, кажется, облегченно выдохнул. Бернд лишь пожал плечами. Я прищурил глаза, ожидая, чем все это закончится. Но все кончилось просто отлично. В глазах этого тупицы мелькнуло нечто вроде озарения.

— Румын? — спросил он и сам себе ответил: — Ну конечно румын. Бернд кивнул. На этом инцидент был исчерпан.

Ага, румын, румын. Сосед задышал спокойно и повернулся к Бернду спиной. Слава богу, пронесло! Как я люблю тебя, Румыния! Ты всегда приходила нам на помощь, пришла даже здесь! Как выяснилось, этот крестьянский парень просил нож, чтобы отрезать хлеб. Он обратился к другому человеку и получил требуемое.

От Сольнока мы доехали до Чегледа. Здесь нами овладело сильное беспокойство. Никаких видимых причин для этого не было, просто сказалось сильное напряжение — у нас просто сдали нервы. Мы сошли с поезда, когда он остановился на маленькой станции после Чегледа, и устроились среди пшеничного поля, греясь под лучами клонившегося к закату солнца.

Какое это было прелестное ощущение! Какое блаженство! За полдня мы добрались до Центральной Венгрии, проделав не менее двухсот километров. Мы играючи форсировали Тису и какие-то мелкие речушки. Впереди, в каких-то пятидесяти километрах, лежал Будапешт. Игра стоила свеч, риск себя оправдал! Надо лишь набраться мужества! Теперь мы были далеко от полицейских, задержавших нас прошлой ночью и тут же отпустивших. Спасибо им за наш беспримерный триумф! Ты помнишь те счастливые полчаса, что мы провели в молодой пшенице, Бернд? Нам казалось, что мы уже почти на родине, что она близка как никогда, и проливали слезы радости!

— Бернд! — с чувством произнес я.

— Райнхольд! — ответил ты, и в тот момент мы оба думали о Германии, о том, насколько ближе она стала в тот день.

Поиски ночлега закончились неудачей.

Я вдруг ощутил сильную боль в правой стопе. Черт, в чем дело? Я сел, вывернул подошву и посмотрел на нее. Ничего особенного — грязь и затвердевшие роговые мозоли. Но было больно надавливать на подушечку стопы — непосредственно под большим пальцем. В чем дело? Этого еще не хватало! Это была капля дегтя в бочке меда. Немного горечи, примешавшейся к великой радости. Но надо идти. Я сильно хромаю. Каждый шаг причиняет мне острую боль. Какая неприятная неожиданность! Но ничего, это скоро пройдет. По дороге мы встречаем молодого крестьянина. Какая удача: парень понимает по-немецки. Мы можем с ним поговорить. Разговор течет не очень гладко, но мы понимаем друг друга. Короче говоря, мы встретили молодого шваба, и он привел нас к себе домой. Мы отлично поели за по-королевски накрытым столом. Железная песня рельсов продолжала звучать в моих ушах, чудо продолжалось. Скорость, темп прошедшего дня удивительным образом изменили мое сознание. Я был как будто пьян. Сегодня мы перепрыгнули время, и Германия была теперь близка как никогда.

На ночлег нас устроили в конюшне. В этих местах уже есть конюшни, здесь в плуги и телеги впрягают лошадей, а не быков. Мы были в Венгрии, в самом ее сердце! Мы сошли с поезда как раз в том месте, где в течение столетий селились швабы! Не от этого ли испытывали мы смутное беспокойство? Не согнал ли нас с вагонной крыши безошибочный инстинкт, томление по родине? Но мы не рассчитывали встретить здесь швабов. Я думал, что мы встретим их только к западу от Будапешта. Счастливая звезда не оставила нас. Правда, боль в ноге не давала мне спать. Я продолжал слышать стук колес и скрежет вагонных тормозов. С куда большим удовольствием я бы думал о лошадях, которые спали рядом и грезили, наверное, об овсе и свежей луговой траве. Но ночь зачастую лишает нас воли выбирать сны по нашему желанию — в этом ее благословение, и в этом ее проклятие.

На следующий день нога разболелась так, что я не смог идти дальше. Я не мог опереться на ступню. Я снова осмотрел ногу: грязная, мозолистая подошва и ничего больше. Почему же она так болит? Может быть, это натоптыш? Ты просто сошел с ума, мысленно отругал я себя и попытался встать на ногу, но боль заставила меня снова сесть. С кем посоветоваться? Что делать? Идти я не мог. Это было плохо, очень плохо. Надо было оставаться на месте и ждать. Это возможно? Конечно, это сопряжено с опасностью! Это проблема, настоящая, большая проблема! Жизненная проблема, если угодно! Выход нашел молодой шваб, заглянувший к нам пожелать доброго утра.

— Подождите, — сказал он, — я найду дом, где вы сможете некоторое время пожить.

Он вернулся к полудню с сияющим лицом. Все получилось. Они с Берндом подняли меня на ноги, я обхватил одного и второго за шею, и мы заковыляли в деревню. Наше путешествие закончилось в доме старонемецкой семьи, семьи, которую постигла незавидная судьба. Сейчас в доме жили пять человек: дед, бабушка и женщина с семнадцатилетним сыном и маленькой дочкой. В доме было чисто, уютно. Все вещи отличались старой немецкой добротностью и прочностью, все было аккуратно пригнано друг к другу. Все было живым и дышало непреходящей крестьянской культурой. По-немецки говорили только старики, но говорили так же хорошо, как их предки, покинувшие когда-то наше отечество. Приветствовали нас негромко, но очень сердечно. Мы рассказали о наших странствиях, а в ответ выслушали печальную историю этой семьи. Русские вели себя здесь как взбесившиеся черти. Их сына, мужа женщины, застрелили на сеновале — потом нам показали это место. Дочь, как и многих других женщин деревни, куда-то увели, и они ничего не знают о ее судьбе. Изнасиловали даже старую хозяйку дома. Дом и скотный двор превратили в невероятный свинарник, скотину зарезали, а лошадей увели неизвестно куда. Так же поступили и с соседями. Вообще все близлежащие деревни постигла такая же судьба. Бабушка плакала, пока дед рассказывал эту страшную историю. Это были слезы длинной череды поколений. Вы страдаете, потому что вы немцы! — подумал я, и взор мой упал на распятие, украшенное букетом полевых цветов. Господи, да кто же ты? Скажи мне, кто ты? Где твоя справедливость?