Нью-Йорк - Эдвард Резерфорд

Так что Гудзон сделал все, что мог.

Одним из первых дел, которыми занялся по возвращении Мастер, было письмо Джеймсу. Он сообщил ему о болезни матери. Лежа у себя, Мерси чуть ли не ежедневно спрашивала мужа, когда же она увидит сына. Джон без обиняков написал Джеймсу, что пора бы, по крайней мере, навестить родителей. Больше он ничего не мог сделать. Ответ из Лондона придет через много недель.

Тем временем в колониях было неспокойно. По иронии случая очередной кризис был спровоцирован Беном Франклином. Еще забавнее было то, что он сделал это в попытке потушить страсти.

Несколько лет назад королевский чиновник Хатчинсон написал письмо своему другу в Массачусетсе. Разгневанный трудностями, с которыми сталкивался, он заявил, что хорошо бы урезать английские свободы в колониях, чтобы Америка надежно сидела под британской пятой. Франклин же, будучи в Лондоне, случайно увидел письма. И поскольку он продолжал верить в великое имперское предназначение Британии, то разослал их тишком своим американским друзьям – не с целью учинить смуту, а чтобы предупредить о реакции на их бескомпромиссность. Его массачусетские друзья тем же летом опубликовали письма Хатчинсона.

Колонии взорвались. Вот оно, верное доказательство того, что англичане хотят уничтожить американские свободы! А британское правительство, как по заказу, предприняло действия, на которых и сосредоточилась их ярость.

Проблема была довольно проста. Она касалась другой области империи. В беду попала могущественная Ост-Индская компания.

«У них образовался огромный переизбыток чая, – написал Мастеру Альбион, – и девать его некуда». Компания запросила помощи у правительства – обычнейшее дело при бестолковом управлении со стороны гигантских торговых фирм. Было предложено выбросить чай на крупный американский рынок. «Торговцам вашего круга придется тяжко, и это будет длиться, пока не расчистят залежи, – продолжал Альбион. – Но нет сомнений, что американский рынок поглотит этот чай».

Проблема заключалась в той самой ненавистной чайной пошлине.

– В этом наверняка усмотрят правительственный заговор, – со вздохом сказал Мастер Мерси.

По словам Альбиона, существовало и решение разумное, предложенное Беном Франклином. Он советовал лондонским друзьям выбросить чай на рынок, но пошлину отменить. Склады расчистятся, колонисты получат дешевый чай. Такие, как Мастер, купцы пострадают, но ненадолго, а все остальные будут довольны.

– Они так и сделают, Джон? – спросила Мерси.

– Сомневаюсь. Они сочтут это уступкой, – покачал головой Мастер. – Боюсь, чай придется взять и надеяться, что в будущем найдутся политики поумнее.

– Ты думаешь, начнутся волнения?

– Вполне возможно.

Волнения начались. Когда летом пришло известие о новом «Чайном законе», на улицы мигом высыпали сыны свободы под предводительством Сирса. Они объявили предателем каждого, кто примет чай, и Мастера огорчило то, что с ними согласились многие торговцы.

– Начнется то же самое, что с гербовым сбором, – сказал он уныло.

Оставалось надеяться, что корабли с грузом чая задержатся, сколько возможно.

В конце лета пришло письмо от Джеймса. В нем были ласковые слова, обращенные к матери. Отцу же он сообщил, что они с Ванессой обсудили поездку в Нью-Йорк и он организует ее сразу, как только сумеет. Письмо было любящее, но Мастер остался недоволен. Он понадеялся, что в следующий раз Джеймс выразится определеннее.

В течение осени настроения в городе становились все хуже. К ноябрю кое-кто из сынков свободы грозился уничтожить груз чая, когда тот прибудет, а заодно убить и губернатора. Находившиеся в городе агенты Ост-Индской компании настолько перепугались, что потянулись в отставку. Нью-Йорк напряженно ждал.

Но слово в итоге сказал Массачусетс. В декабре на старой бостонской дороге показался всадник. Это был серебряных дел мастер, взволнованный и довольный своей ролью курьера. Его звали Пол Ревир. Он доставил поразительные новости. В Бостон прибыли первые корабли с чаем, и группа мужчин, в том числе весьма почтенные горожане, переоделись индейцами, ворвались на борт и сбросили груз в Бостонскую бухту. «Сыны свободы» были в восторге.

– Сделаем то же самое, когда корабли прибудут в Нью-Йорк! – заявили они.

Но чайные корабли не пришли. Начался новый год. Мерси простудилась и на какое-то время слегла. Джон Мастер извелся, не получая вестей от Джеймса, и написал ему снова. Из Филадельфии сообщили, что чайные корабли прибыли, но их завернули обратно без всякого насилия. Ближе к марту Джон сказал Мерси:

– Слава богу! Похоже, чайные корабли сюда не придут.

В апреле Гудзона послали в графство Датчесс. У него была целая тележка всякого добра для старшей дочери Джона Мастера, а также несколько красивых фамильных стульев и много фарфора, которым Мерси хотела порадовать Сьюзен.

Поездка выдалась приятной, погода стояла отличная. Разбитые дороги затрудняли езду, но было здорово удаляться на север от гигантской подковы прибрежного Нью-Йорка и длинных кряжей Уэстчестера к пейзажам более умиротворенным – холмам и долам, среди которых находилась ферма Сьюзен и ее мужа.

Дом был хорош. Наружная часть была грубой известняковой кладки, крыша – мансардная, а камины обложены сине-белой плиткой. Но к этим уютным голландским черточкам добавились красивый фасад с двойным рядом георгианских окон, центральный зал, высокие потолки и обшитые деревом комнаты, что говорило об известном чувстве собственности и значимости, присущем англичанам. Гудзон провел с семейством Сьюзен двое суток. С ним обращались лучше некуда, и он опять подумал, что это отличное место для сына, где тот окажется вдали от всяческих бед.

Переправившись на Манхэттен, он узнал о кораблях.

– Пришло два. Один повернул обратно. Но капитан второго сказал, что чай он выгрузит, а сынки свободы пусть отправляются к дьяволу. Его чуть не вздернули.

– А потом?

– Устроили чаепитие. Тот еще денек!

Домой Гудзон пришел затемно. Направившись в кухню, он застал Рут в одиночестве. Она с пылом обняла его и прошептала:

– Слава тебе господи, ты вернулся! – Но на вопрос: «Где Соломон?» – она приложила палец к губам. – Босс тоже о нем спрашивал. Я сказала, что Соломону нездоровится, он спит. Но на самом деле он ушел с утра, и больше я его не видела. Ох, Гудзон, я не знаю, куда он подался!

Чертыхнувшись, Гудзон вышел во двор. Он догадывался, куда отправился Соломон. Гудзон пересек Боулинг-Грин и двинулся по Бродвею. Скорее всего, Соломон засел в какой-нибудь таверне.

Но, обойдя всего две, он заметил фигуру в индейском наряде, юркнувшую в боковую улочку. И тотчас же индеец угодил в тиски, припертый к стене.

– Что поделывал, сынок? Чем ты был так занят весь день? Чай небось разгружал?

– Может быть!

Следующие несколько минут общения Гудзона с сыном были не из приятных. Но даже когда Гудзон покончил с делом, тот не смутился.