Записки из Третьего рейха. Жизнь накануне войны глазами обычных туристов - Джулия Бойд

Ванситтарт был занятым человеком. Он успел не только посетить соревнования и встретиться с нацистским руководством, но и попасть на греческую трагедию («прекрасно поставленную и великолепно сыгранную»^[620]), а также дважды побеседовать с королем Болгарии Борисом. Король прибыл в Берлин для того, чтобы отправить на операцию свою жену и «увеличить шансы получения наследника». Изначально Борис предлагал Ванситтарту встретиться в лесу, но, в конце концов они разговаривали в отеле. Поскольку король был уверен в том, что его номер прослушивается, обсуждение получилось «смазанным»^[621].

Король Болгарии (который, по словам Геббельса, договорился в Берлине о поставках оружия^[622]) был далеко не единственным представителем королевских домов, приехавшим на Олимпиаду. На приеме у Гитлера по случаю открытия игр присутствовали наследник итальянского престола принц Умберто со своей сестрой принцессой Марией Савойской, наследник греческого престола, принц княжества Гессен Филипп^[623] с супругой и шведский наследный принц Густав Адольф. На приеме племянница короля Дании принцесса Александрина-Луиза познакомилась с немецким красавцем-графом, с которым через несколько недель обручилась^[624].

Хотя в газете «New York Times» писали, что Берлин никогда не видел такого наплыва иностранцев^[625], общее количество зарубежных гостей оказалось на 10 тысяч человек меньше ожидаемого. В Германию приехало меньше англичан и американцев, чем рассчитывали немцы, что, впрочем, частично компенсировалось огромным количеством скандинавов. Среди них был известный путешественник и сторонник нацистов швед Свен Гедин. «Я уверен, – говорил Гедин в интервью, – что Олимпийские игры сыграют для будущего гораздо большую роль, чем Лига Нацией»^[626].

Сотни журналистов, освещавших игры, наверняка пришли в восторг, когда непосредственно перед окончанием мужского заплыва вольным стилем на 1500 метров «плотная женщина в ярко-красной шляпе… прорвалась сквозь оцепление… и поцеловала Гитлера. Тридцатитысячная толпа взорвалась от хохота»^[627]. Позднее миссис Карла де Врис из Калифорнии объяснила свой поступок импульсивностью^[628].

Всю вторую неделю Олимпиады видные гости из европейских стран и США посещали один экстравагантный прием за другим. В американской газете «Chicago Tribune» писали: «Орхидеи в Берлине распродали за два дня. Сейчас цветы срочно подвозят из других городов. Дамы, приглашенные на официальные приемы немецкого правительства в честь Олимпийских игр, раскупили все цветы в городе»^[629]. Французский посол отметил, что Гитлер очень хотел, чтобы высокопоставленные зарубежные гости участвовали в подобных мероприятиях. С одной стороны, ему было важно удивить иностранцев роскошными приемами, с другой стороны – показать немцам, насколько иностранцы ослеплены от восторга. «Точно так же, как и их хозяин, – писал Франсуа-Понсе, – немцы страдают от комплекса неполноценности, смешанного с чувством гордости»^[630].

6 августа Геринг организовал банкет в здании оперного театра. Одетые в розовые камзолы XVIII века слуги стояли на лестнице театра с факелами в руках, пламя которых горело под стеклянными куполами. В самом зале между столами грациозно ходили балерины. Прием на тысячу человек в британском посольстве был не таким «блестящим» и, по словам уроженца США и английского парламентария сэра Генри Чэннона, оказался «скучным, неэлегантным и слишком людным»^[631].

Утром 11 августа было объявлено о назначении Риббентропа послом в Лондоне. В тот вечер он устроил вечеринку у себя дома в районе Далем. На мероприятии присутствовали английские бароны Ротермир, Бивербрук и Камроуз. Супруги Ванситтарт долго танцевали, ушли с приема поздно, и поэтому Риббентроп сделал предположение, что, возможно, сэр Роберт все же не нашел Берлин таким отвратительным^[632]. «Мне безумно понравилось, – писал Чэннон. – Прекрасный вечер, фантастический набор именитых гостей, общая нестандартность ситуации, превосходное качество шампанского посла (точнее, фрау фон Риббентроп^[633]), все это буквально ударило мне в голову».

Вечеринка у Риббентропа прошла блестяще, но уже через два дня состоялось мероприятие, которое ее затмило. Герингу, видимо, было мало одного приема, и он организовал еще один в новом здании Министерства авиации, самом большом административном здании Европы тех лет.

В дальнем конце сада, окутанном тьмой, неожиданно зажегся свет, и все увидели крестьян, танцевавших народный танец, а также деревушку в стиле XVIII века с гостиницей, зданием почты, булочной, каруселью и живыми осликами. Французский посол писал, что Геринг катался на карусели чуть ли не до потери сознания^[634]. Дородные женщины раздавали брецели и пиво. «Ничего подобного не было со времен Людовика XIV», – сказал один из приглашенных Чэннону. «Нет, пожалуй, со времен Нерона», – ответил тот и добавил, что Риббентроп и Геббельс «сгорают от зависти»^[635].

Вечеринка, которую давал Геббельс, прошла накануне последнего дня Олимпиады на острове на реке Хафель. Были приглашены все команды. Ирис Каммингс, восхищенная зелеными газонами, огромными белыми скатертями и вкусной едой, отметила, что многие спортсмены перебрали с «рейнским шампанским». Вечер закончился шквалом фейерверков. Когда, наконец, они прекратились, небо, по воспоминаниям Чэннона, «еще некоторое время оставалось светлым, прежде чем тьма осмелилась бросить вызов Геббельсу и снова украла небо»^[636]. Масштабы проведенных нацистами светских мероприятий удивили даже Ванситтарта, который отметил «выдающийся вкус в организации развлечений», однако, видя огромные расходы, дипломат был рад тому, что Англия отказалась от организации следующей Олимпиады: «Пусть японцы устраивают, Бог им в помощь»^[637].