Хотел ли Гитлер войны. Беседы с Отто Штрассером - Дуглас Рид

Как я уже говорил, никогда Париж не был так прекрасен, как в эту ночь, когда я часами бродил по его улицам, не встречая по дороге ни души. Я даже не мог представить, что в городе может стоять такая тишина, тем более – в Париже, который, по-моему, с самых давних времен никогда не спит. И все-таки за мной во время этой ночной прогулки постоянно следовали два призрака – призраки Победы и Мира, которых я уже видел здесь, в Париже, но только – двадцать лет назад. Я видел ныне пустые улицы полными людей, которых я знал – англичан со всех уголков земли, прибывших с фронта в краткосрочный отпуск. Я видел себя, там же, в Париже, очарованного и ошеломленного этим городом, всего за несколько дней до окончания войны. Кстати, тогда я впервые оказался в этом городе. Я видел девушку, радовавшуюся тем дням – черт возьми! Сколько силы и энергии было в ней, после четырех-то лет войны – и ее квартиру на авеню де Ваграм. Где-то она теперь, думал я… Я видел актерку, танцевавшую на столе в ресторане «Максим». Но теперь все эти улицы были пустынны, огни притушены, шум и гам толпы давно ушли в прошлое, забитые некогда народом магазины закрыты, да и сама Победа уже давно была в прошлом – и снова, всего лишь двадцать лет спустя, политики снова бесстрашно провозглашали, что они не вложат меч в ножны и не отступятся от начатого.

Чтоб они все, эти жирующие «бесстрашные» деятели провалились в адское пекло, со всеми его чертями, серой и муками, подумал я.

Когда я добрался до площади Согласия, а затем до Вандомской площади и улицы Фобур Сент-Оноре, где снимали помещение чехи, а также церкви Марии Магдалины, Париж уже проснулся, а потому я не преминул съесть завтрак, который мне нравился больше всех завтраков на свете – кофе с круассаном, после чего уже направился собирать вещи.

Официант принес мне кофе, я немного расслабился, наслаждаясь его вкусом и ароматом, и подумал: «Ну вот, сейчас 1939 год, я сижу здесь точно так же, как сидел в 1918-м. Тогда была война, и сегодня война. И сколько же прошло между ними… суровое, голодное время в Англии, жизнь без работы в Лондоне, работа продавцом карт в Уилтшире, бессонные ночи на Флит-стрит, поглощавшие потоки чернил и чреватые деньгами, Берлин, Гинденбург, Бренда Мэри, Гитлер, Австрия, горы, Венский лес, Литл Рокет, вторжение, Будапешт, Белград, Москва, София, Прага, новое вторжение, поездка домой, а в результате всего этого получается снова: парижское кафе и чашка кофе с круассаном».

В Париже каждая вторая женщина носит черное. Здесь вы не увидите легкомысленных девиц, не мыслящих своей жизни без еженедельных журналов мод, ради которых, как мне кажется, они готовы не только жить, но и душу свою продать. Вы не увидите здесь привычных картинок с обнаженными актрисками из ревю, на первой картинке улыбающимися резиновой улыбкой до ушей и прикрывающими срам лишь бусами, а на второй, так и быть, приносящими жертву на алтарь отечества – уже одетые и в униформу, с касками на головах они делают вид, что несут службу в частях ПВО. Здесь нет таких газет и плакатов, которые заставили бы нас думать, что эта война – сугубо война для женщин, для Home Front или для людей, которым еще нужна в этих условиях реклама.

У французов есть чувство собственного достоинства и понимания вещей. В Париже не было этой губительной для души светомаскировки, которая была в Лондоне. Это и выглядит трусливо, да и, по сути, бесполезно. Гражданское население не носило с собой противогазов, да и военные практически тоже. Но на каждой улице были закрытые магазины, которые, как я думаю, работали на протяжении не одной сотни лет.

На Северном вокзале, откуда отходил мой поезд, я увидел настоящую маскировку, маскировку духа, плачущих женщин, которых я – пусть и очень давно – видел во всех странах Европы. Рядом с моим поездом стоял другой. В нем ехали французские солдаты, возвращавшиеся из отпусков на фронт. И до тех пор, пока поезд не тронулся, они стояли на перроне, целуя, обнимая, лаская, нашептывая что-то на ушко своим женщинам. Затем паровоз окутался клубами дыма, состав тронулся, оставляя за собой одетые в черное фигуры на платформе, которые махали ему вслед, и вскоре исчез вдали. Тогда женщины повернулись и медленно, украдкой вытирая глаза, пошли к выходу. Скоро исчезли и они.

Итак, снова, после двадцатилетней паузы. И ничего практически не изменилось. Хотя нет, одна вещь точно изменилась – это молодые парни, уходившие на войну. А вот большая часть стариков-политиков осталась прежней. В первую очередь, оружейные бароны. И это очень важно.

Я чувствовал себя очень неудобно, находясь на борту пересекавшего Ла-Манш парохода, старой, видавшей виды баржи. Шла война, вокруг были британские солдаты, а я солдатом не был… Я был единственным гражданским лицом на этом борту, не считая двух настолько много поживших на этом свете леди, что, полагаю, их внешний вид немало веселил солдат.

Там, на борту я увидел какого-то человека, которого я знал, хотя он меня – вряд ли. Думаю, что многие в своей жизни сталкивались с подобного рода ситуациями. Где-то, когда-то им показывали этого человека и рассказывали о нем нечто, что заставляло взглянуть на него с симпатией или раздражением, и потом, так складывались обстоятельства, что они постоянно встречали этого человека, который даже не подозревал, что они смотрят на него или знают о нем что-то такое, но каждый раз, когда они видели его, они думали о нем именно то, о чем им было рассказано в первый раз.

Этот мужчина был как раз именно из этой серии. Я знал, что когда-то, во время Первой мировой, он был строевым офицером. Затем, при неясных обстоятельствах, по ее окончании он ушел в отставку (или его «ушли» в отставку), и устроиться на достойную работу «на гражданке» у него так и не получилось. Поэтому он жил на зарплату своей жены, которая работала не покладая рук; иногда кто-то видел, как он выходил на прогулку с собакой. Но он никогда не преминул напомнить собеседнику, что он принадлежит к высшей касте, что у него – звание капитана и что он считает себя настоящим начальником.

И вот теперь я видел этого человека воочию; на плечах у него горели три звездочки, которые он заработал на предыдущей войне. Я смотрел на него и думал: как, должно быть, он рад тому, что началась новая война и что ему уже не нужно водить собаку на прогулку. Я смотрел на него и видел, как он дружески болтает со старшиной. Подобное панибратство показалось мне несколько необычным.

Некоторое время спустя я зашел в столовую и, усевшись за стол, обнаружил, что неподалеку сидит тот самый старшина, а рядом с ним какой-то сержант. Вдруг я услышал, как сержант сказал: «Вон он!» и пренебрежительно махнул куда-то в сторону. Из любопытства я тоже посмотрел туда. Обернулся и старшина. В нашу сторону не торопясь направлялся тот самый человек. Старшина слегка привстал из-за стола и спросил: «Выпьете, сэр?» Человек, которого я знал, подошел поближе, нехотя наклонился над стулом, на котором сидел старшина, и так же как бы нехотя проговорил: «А у тебя уже открыто?» Судя по всему, он уже не раз, как говорится, принял на грудь. Старшина, старый служака, прошедший, как я понимаю, огонь, воду и медные трубы, весело отвечал: «У нас все схвачено». На что мой знакомый пробормотал: «Ну… тогда мне виски с содовой».