Поклонение волхвов - Сухбат Афлатуни

При упоминании отца Кирилла Матильда Петровна перестала вертеть гвоздикой и прижала ее к груди:

– Да, у него были такие глубокие проповеди… Мы с Платоном Карловичем навещали его после того случая. Очень бледен, очень. Я хотела узнать его мнение относительно… – вздохнула, – …близкого конца света.

– Конца света? Скоро? Столько новостей; кажется, опять пропустил что-то любопытное. А на какое число, уже решено?

– Вы – атеист. О таких вещах с вами говорить нельзя. – Легонько шлепнула гвоздикой по оттопыренной щеке Ego, за которой размокала непрожеванная тартинка.

– Совершенно не атеист. В доказательство чего подставляю вам другую щеку.

Матильда Петровна удостоила его улыбкой.

По документам она называлась Марфой Петровной, но, сколько ее помнили – а помнили ее уже очень давно, – она всегда была Матильдой, всегда в одном и том же возрасте и с неизменной собачкой. Как выразился один раз Ego, в Матильде Петровне есть нечто от античной статуи, а именно – прекрасная древность; после чего Ego был на целый год отлучен от салона Левергеров и кусал локти.

Ego проглотил наконец тартинку:

– Так что там насчет конца света?

Князь допил «Apollinaris» и сделал знак рукой. Духовое трио заиграло «Туркестанский марш» Чайковского-младшего. Публика побросала свои стаканы, пирожки и выстроилась с биноклями.

В черном глазке бинокля нарисовался Анатоль в кабине, машущий рукою. Цвет перчатки тонко гармонировал с окраской машины.

Заурчал мотор.

Ватутин крутил ручку аппарата – для хроники.

– Пасха!.. – сообщала Матильда Петровна, перекрикивая аэроплан и музыку. – Пасха в этом году! Совпадает! С Благовещением! Такое! Почти раз в сто лет! От этого – конец света!

Левергерше поднесли ее собачку.

– Мими! Ну что ты! Мими! Твоя мамочка с тобой! – Повернулась к Кошкину: – Хотела не брать ее…

Но Кошкин уже стоял возле князя и что-то записывал в блокнот.

– Репортеришка! – Матильда поцеловала Мими и стала смотреть, как железная этажерка поползла по полю.

Из нее еще раз помахал Анатоль. Как показалось Матильде Петровне – лично ей.

Машина уже неслась. Вот-вот взмоет ввысь.

Вдруг с земли вскочила фигура в чапане и бросилась наперерез аэроплану.

Кто-то закричал. Музыка оборвалась.

Тот, в чапане, висел на колесах. Машину бросило в сторону, она слегка оторвалась от земли, но тут же снова шлепнулась и, припадая набок, протащилась по траве.

Публика бежала к аэроплану.

Из кабины спустился белый Анатоль.

Молодой сарт валялся на траве. Лицо, чапан, трава – все в крови.

– По нему еще и винт прошелся…

– Врача! Есть здесь врач?

– Ему он уже не нужен…

– Зачем он это сделал, а? Зачем? Вы не ранены, Анатоль?

– Ничего страшного, господа. Ушибы. А может, и ранен.

– Слава богу! Но вот этот… Когда он успел подползти? Надо было не подпускать! С ними нельзя либеральничать.

– Но для чего, скажите, для чего это сделал? Для чего?

Публика расступилась. Задумчивой походкой подошел великий князь.

Лежащий приоткрыл глаза. Тихо, по-русски произнес:

– Привет от Курпы.

Услышало это только несколько человек.

Ватутин и Ego переглянулись.

* * *

Прибыла полиция. Публика расходилась.

Механик колдовал возле самолета, Анатоль лежал на траве в позе распятого и глядел в небо. Мадам Левергер рвала полевые цветы; Платон Карлович гладил Мими и ждал.

– Так что давайте уже после Пасхи, – прощался Скарабеев с князем. – Вот и его высокопревосходительство будет.

Великий князь кивнул.

– Кремень! – говорил Ego, показывая взглядом на князя. – Чем сильней неудача, тем кажется счастливее.

Мадам Левергер увенчала Анатоля венком из полевых цветов, обняла собачку и уехала.

Великий князь разговаривал с Бурбонским.

– Вы надеетесь, князь, что их можно будет цивилизовать? – говорил Бурбонский.

– У них уже была своя цивилизация. И древнее нашей с вами. Просто она по-другому устроена.

– Но тогда можно сказать, что есть цивилизация обезьян. Или цивилизация мышей. Или каких-нибудь бактерий. И что она тоже древнее нашей, человеческой.

– Скажите, Бурбонский, вы, случайно, не из сынов Израилевых?

– Я не знал своего отца.

Солнце припекало. Официанты убирали стол, снимали скатерть. Самолет откатывали в гараж.

– А я своего, к сожалению, знал, – сказал князь.

Улыбнулся.

– А ведь после той вашей пародии я мог вас уничтожить. Да.

Выдержал паузу. Раз. Два. Три. Четыре…

– Но я ценю талант. Сколько вам лет?

– Тридцать шесть. Я знаю, я выгляжу старше.

– Хорошо… У меня есть замысел. Речь идет об одной постановке, которую я готов финансировать. Приходите ко мне завтра к трем. – Князь поднялся с кресла.

Подошла высокая девушка, его дочь.

Отдав указания, князь уехал.

Бурбонский стоял перед пустым полем. Ноги его вдруг перестали казаться кривыми. Ветер развевал пряди.

Скомкав губы, изобразил проигрыш на кларнете:

– Пра-па-па-па-пам!

Раскачивая головой, перебирал в воздухе пальцами. Пропищав, прогудев начало «Туркестанского марша», втянул голову в плечи.

Развел руки.

– Тыр-тыр-тыр-тыр…

Бежал по полю. То тарахтел, то улыбался и помахивал ручкой, изображая красавца Анатоля.

Пошел на взлет.

За полем стояли дехкане и глядели на него.

Добежав до того места, где трава была вымазана кровью, остановился.

Вечером номер был с успехом продемонстрирован в «Шахерезаде». Васенька Кох, в халате, изображал ассасина, кидающегося на аэроплан. Это был его сценический дебют, мальчик очень волновался.

На выходе из «Шахерезады» Бурбонский получили в глаз от Анатоля, который хотя оказался и не ранен, но тяжело переживал. Пришлось идти на рандеву к великому князю с фингалом; сверху наложил грим, получилось даже изысканно.

* * *

Город с желтым куполом, 19 марта 1851 года

Курпе не было еще трех лет когда в городе запахло страхом.

Страхом в нем пахло всегда но прежде то был другой страх который не только не мешал жизни но был приправою к ней. Обычный страх имел запах пота и мочи запах крови на рассеченной спине запах шепота и втянутой в плечи головы и все эти запахи Курпа знал. Курпа был сиротой а нюх у сирот острый ведь у не сироты в запасе еще два нюхающих носа материнский и отцовский а у сироты только один свой и тот сопливый. Но в тот день на улице запахло другим страхом и у этого страха был запах пороха дыма и конского пота.