Призраки в смокингах. Лубянка против американских дипломатов-шпионов - Рэм Красильников

Итак, от разговора с представителем Второго главного управления КГБ о сотрудничестве Гебхардт уклонился. Возможно, что не только его подозрительность была причиной последовавшего длительного перерыва в нащупывании контактов.

Более восприимчивым к идее неофициальных встреч КГБ-ЦРУ оказался другой руководитель московской резидентуры Джек Даунинг, до недавнего времени начальник Оперативного директората ЦРУ. Возможно, правда, что и в Лэнгли к этому времени «созрели» до принятия идеи неофициальных встреч с представителями КГБ в Москве. Хочу отметить, что как раз в этот период руководителем советского отдела Оперативного директората стал Милтон Бирден, который активно участвовал в зарубежных встречах КГБ-ЦРУ в рамках установившегося контакта.

С 1989 года конфиденциальные встречи в Москве представителей контрразведки нашей страны с руководителями посольской резидентуры стали регулярными. С американской стороны в них принимали участие резиденты Джек Даунинг (о нем я уже упоминал), Майкл Клайн (в Москве в 1989–1991 годы), Дэвид Ролф (1991–1993 годы). Во время нахождения резидента в отпуске к контактам мог подключаться его заместитель. До того, как эти конфиденциальные контакты переросли по существу в открытые встречи (таковыми они стали со времен Бакатина), контакт с руководителями резидентуры осуществлялся в Москве мною лично.

В рамках контактов КГБ-ЦРУ в Москве и в развитие их проводились периодические встречи небольших групп наших служб за рубежом. Всего таких встреч в 1989–1990 годах было две: в Хельсинки и Берлине. С нашей стороны их непременными участниками были начальник управления контрразведки ПГУ Л. Никитенко и начальник первого отдела Второго главка. С американской – начальник советского отдела Оперативного директората Милтон Бирден, руководители контрразведывательного управления ЦРУ Гарднер Хаттавэй (Хельсинки, 1989 год) и Тэд Прайс (Берлин, 1990 год).

Встречи в Москве были во многом, так сказать, промежуточными. Они служили целям постановки вопросов друг другу и передачи ответов сторон на поставленные вопросы. Однако и они использовались для обсуждения отдельных проблем, в основном по нашей инициативе.

Более обстоятельными были групповые встречи. Предметом обсуждения на них были и деликатные темы, связанные с деятельностью спецслужб США и СССР друг против друга, и вопросы международного терроризма, организованной преступности и так далее, если они входили в компетенцию наших служб.

Встречи в Хельсинки и Берлине, контакты в Москве проходили в деловой обстановке. Внешне они не были похожи на рандеву людей, вовлеченных в ожесточенные тайные сражения спецслужб. Стороны не стремились переиграть друг друга, но решительно отстаивали позиции своих служб, отдавали себе полный отчет в том, что разведка и контрразведка неизбежно будут делать порученное им дело.

Придется затронуть и один деликатный вопрос. С моей точки зрения, в систему наших двусторонних контактов как-то не вписывалось параллельное личное участие руководителей московской резидентуры ЦРУ в агентурных операциях, которые она проводила. Впрочем, вряд ли в данном случае есть смысл морализировать на эту «этическую» тему.

Американцы усердно старались провести свое понимание международного терроризма, увязывая его с действиями Ливии и Ирака. Мы, конечно, с таким толкованием согласиться не могли. В связи с поднятой в США шумной кампанией относительно «советского проникновения» в американское посольство в Москве до представителей ЦРУ, по поручению нашего руководства, доводилась информация о том, что новому зданию посольства технические средства не угрожают. Мы убеждали американцев, что необходимо снять напряженность в этом деликатном деле, которая вредит межгосударственным отношениям наших стран. Представители ЦРУ выражали понимание нашей озабоченности, соглашались с тем, что положение необходимо урегулировать, обещали, что будут докладывать об этом своему руководству.

Позднее в средствах массовой информации Соединенных Штатов утверждали, что ЦРУ не удалось убедить конгресс США в принятии разумного, взвешенного решения по этому вопросу. Думаю, что в действительности причина состояла в том, что американская сторона, в отличие от советской, у которой были гораздо большие основания беспокоиться за безопасность своих учреждений в США, просто продолжала спекулировать на «советском проникновении».

Я не слышал, чтобы Л. Никитенко, руководитель группы КГБ на встречах в Хельсинки и Берлине с представителями ЦРУ, «жаловался» бы им на «непонятные побеги» в США советских дипломатов, как это утверждал в газете «Лос-Анджелес тайме» ее корреспондент Джеймс Райзен. И «тема перебежчиков» вовсе не была «ключевой», как писал автор, в ходе наших бесед в Москве, Хельсинки и Берлине. У советской стороны действительно не могло не вызывать озабоченности широкое наступление спецслужб США на сотрудников учреждений СССР за рубежом, многочисленные вербовочные подходы ЦРУ и ФБР к советским гражданам. Мы откровенно говорили об этом сотрудникам Центрального разведуправления в процессе контактов. Этим же объяснялись наши запросы о тех сотрудниках советских заграничных учреждений, которые «исчезали» в 1989–1992 годах, поскольку это беспокойство о судьбе наших людей зачастую связывалось с поступавшей информацией о «странных обстоятельствах» их исчезновения. Надо отдать должное ЦРУ: оно оперативно, хотя и несколько дипломатично, реагировало на наши запросы, сообщая, что перебежчики находятся «в безопасном месте», не признавая, впрочем, что само было причастно к организации побегов. Перебежчики же, по крайней мере часть из них, как сообщали нам представители ЦРУ, будто бы отказывались от встреч с представителями посольства СССР в Вашингтоне, которых требовала советская сторона.

Хочу сказать: главная тема нашего обсуждения – это вовсе не перебежчики, а кодекс поведения спецслужб США и СССР в условиях жесткого противоборства, характерного для восьмидесятых годов. Речь шла о принятии своего рода правил игры. Прежде всего, из арсенала спецслужб должны быть исключены действия, которые способствовали бы сползанию к «горячим» формам противостояния, – убийства, диверсии, похищения людей, другие провокации, бесчеловечные методы (например, применение ядов и психотропных препаратов). Разведка, безусловно, может искать негласных помощников, но это должно делаться на добровольной основе, а не с помощью насилия и провокаций. Спецслужбы, говорили мы представителям ЦРУ, должны овладевать искусством компромисса, искать взаимоприемлемые решения и джентльменские соглашения.

Я был склонен считать, что, судя по реакции представителей Центрального разведуправления, они были согласны с излагавшимися нами правилами игры, хотя и ссылались на то, что не могут влиять на деятельность ФБР. Характер наших контактов, впрочем, был таков, что какими-либо формальными соглашениями наши договоренности не могли быть скреплены. И тем не менее, обе стороны признавали встречи и контакты полезными и необходимыми. Худой мир лучше доброй ссоры!

Возможно, что кое-кому и хотелось бы выдавать контакты и встречи представителей спецслужб наших государств за «партнерство» и «сотрудничество». С моей точки зрения, это, конечно, не так. Не следует забывать, что американские спецслужбы ведут против нашей страны разведывательно-подрывную работу, ставя определенные задачи отнюдь не дружеского характера. Контакты спецслужб поэтому должны затрагивать строго ограниченные сферы, и о них уже говорилось. Могут возникать и потребности в обмене информацией и в других областях, но по крайней мере в обозримый период времени эти контакты не могут выходить за рамки определенных тем.