Загадка Бомарше - Эдвард Радзинский

Он прошел в кабинет, сел за стол. Последнее время он все чаще сидел за столом и ничего не писал. Просто сидел…

Вчера умер Лафайет… Его хоронили на кладбище Пикпюс, где были похоронены убиенные революцией, так успешно начатой Лафайетом. На заседании Палаты после торжественного объявления о его смерти в зале раздался… смех! Когда-то в «Монитере» после заметки о казни Людовика Шестнадцатого шло объявление: «Амбруаз. Комическая опера». А три строчки о смерти Наполеона… Человечество!

Впрочем, мир, который он и Лафайет видели из колыбели, давно исчез.

Все меньше становится нас – собеседников великих людей и свидетелей великих событий. Последние обломки Галантного века…

Вечер. Солнце заходило за шпиц Собора Инвалидов… И где-то в волнах Млечного Пути, в океане солнечных вод, в расплавленном металле света – сырца будущих миров – плыла наша планета… Как мал человек на этом мельчайшем атоме, как жалок срок его жизни… «Краткодневен век его и пресыщен печалями… Как цветок, он выходит и опадает, убегает, как тень, и не останавливается…»

Можно было писать «Послесловие».

Он открыл нижний ящик стола, где лежали дневник Ферзена и та рукопись.

И сразу понял: она рылась в его бумагах…

И тогда он услышал ее шаги. Селеста вошла (ворвалась!) в комнату. Она не умела быть сдержанной. Гнев, гнев…

Он не обернулся.

– Какая гадость, – зашептала она прямо от двери. – Мало того, что ты не любишь меня… ты не любишь и себя… И поверь, в отличие от тебя, Бомарше любил своих родственников. Но забавно – ты о них даже не вспомнил… даже не упомянул! В этом весь ты! А у него были жена, дочь, сестра… и он любил их! И никогда Бомарше не ушел бы сам из жизни… хотя бы ради них!.. Но автор бессердечен! Ты готов выставить на позор и его, и меня, и даже себя!

Шатобриан пытался говорить, как опасно рыться в чужих бумагах и какое это дурное воспитание, в конце концов… Но Селеста не слушала. Она только горько рыдала, как рыдают обиженные дети, и все повторяла:

– Нет, нет… ты не любишь меня… И ушла, хлопнув дверью.

Шатобриан вздохнул. К концу жизни женщины вновь начинают править нами. Кажется, Бомарше сказал: «После рождения и перед смертью – их власть».

Так что Селеста была не права… он любил ее.