Черный марш. Воспоминания офицера СС. 1938-1945 - Петер Нойман

– Да, Петер.

20 мая. Мне нужно увидеть Бригитту снова.

Всю ночь я думал над тем, как найти ее. Последние письма были отправлены из Мюнхена. Может, мне удастся застать ее в Пазинге (в западной части Мюнхена. – Ред.), где она проживала с тетей.

В девять утра у меня созрело решение.

Свой отъезд я оправдал перед мамой первым пришедшим на ум предлогом. Сказал, что еду посетить родителей Карла в Хайнихе, и вышел из дому. Не знаю, поверила ли она мне.

На вокзале в Кирхаллее сел на экспресс, отбывающий в Мюнхен в 10.15.

Прибыл в город незадолго до полуночи.

Судя по суждениям, высказанным постоянными пассажирами поезда, нам повезло приехать в Баварию без задержки. Обычно воздушные тревоги и британские бомбардировщики вынуждают поезда делать остановки. Иногда повреждения от бомбежки получают паровозы, и тогда пассажирам приходится ждать часами, когда подгонят новый локомотив.

Я вышел на привокзальную площадь, прикидывая, как буду проводить остаток ночи. Появляться в такой час в Пазинге, очевидно, было нельзя.

Город находился в затемнении, в трех шагах ничего не было видно. Видимо, таковы требования гражданской обороны.

Вспомнил вдруг пивной зал на Карлсплац, который когда-то закрывался поздно. Этот или другой…

Стал спускаться к Прильмайерштрассе.

Перейдя Карлсплац, я пошел по Нойхаузерштрассе. Кафе «Шварцензон» располагается на этой улице. Уже можно слышать мощный ритм баварского или тирольского оркестра.

Распахнул дверь и вошел в кафе.

Сквозь толстую пелену дыма смутно различаю официантов, суетливо снующих с места на место с заставленными подносами. Кажется невероятным, что они могут проносить подносы из одного конца зала в другой, ничего не расплескав.

Почти все столики были заняты военнослужащими сухопутных войск или люфтваффе, оставалось несколько свободных мест.

Занял столик рядом с кассой и заказал официанту темного пльзеньского пива. Тот немедленно его доставил.

Как я догадался перед входом, это был тирольский оркестр, пытавшийся заглушить разговоры клиентов.

Через четверть часа я почувствовал усталость. Шум и дым действовали на нервы.

– К вам можно присесть, лейтенант?

Передо мной стояли два офицера в черных мундирах со значками «Тотенкопф». (Спецподразделения «Мертвая голова», используемые в целях уничтожения узников и несения караульной службы в концентрационных лагерях.) Я не заметил, как они вошли.

– Пожалуйста, со мной никого нет.

Они носили нашивки унтер-офицерского состава. Явно служили в Мюнхене. Но я спросил их об этом. Просто для проформы.

– Нет, мы служим в концентрационном лагере недалеко отсюда. Это место называется Дахау, примерно в двадцати километрах от Мюнхена.

Мне приходилось слышать об этом лагере, и я знал о его дурной репутации. Не завидую унтерам, занимающимся караульной службой в лагере. Обычно эсэсовцы, получившие тяжелые ранения на фронте, после лечения командировались в лагеря Гиммлера. Кроме того, служить в подразделения «Тотенкопф» направлялись военные чины, склонные к садизму, бывшие командиры СА.

Я спросил:

– Много людей содержится в вашем лагере?

Тот из унтеров, что моложе, улыбнулся:

– Мы стремимся поддерживать их численность на возможно низком уровне. Но заключенные все прибывают и прибывают со всей Европы. Особенно из Польши, Судетской области и Франции. Много евреев. Если бы разместить их всех, не хватило бы и всего Мюнхена. Поэтому у нас есть специальное помещение.

– Понимаю… для уничтожения?

Его улыбка внезапно затвердела.

– Верно, лейтенант. Мы уничтожаем… – Он издевательски осклабился.

– Как?

Унтер постарше угрюмо ответил:

– Лучше не обсуждать этого, особенно здесь.

Я спорол глупость. Парни пришли в «Шварцензон» не для того, чтобы рассказывать о своей работе.

Невеселая эта работа. Тратить жизнь на убийства людей.

Должно быть, он почувствовал ко мне определенное доверие, когда увидел мои два Железных креста, другие боевые награды и серебряную эмблему СС, потому что продолжил:

– Мы связаны лишь с технической стороной этого, понимаете. С крематорием. К тому, как их ликвидируют, мы отношения не имеем!

Его товарищ, шарфюрер, добавил:

– Сначала применяли выхлопные газы. К газовой камере подгоняли несколько грузовиков. Они включали двигатели на несколько минут, и все. Газ подавался по трубкам в камеры. Теперь думаю, у них есть нечто более скорое и эффективное. Отравляющий газ.

– Вы когда-нибудь присутствовали на массовых экзекуциях?

Унтер вдруг почувствовал себя неловко.

– Только раз. Другого раза не хочу. Очень тяжело. У них есть специалисты по этим делам. Ужасное зрелище. Люди совершенно голые, берут с собой мыло и прочие принадлежности для мытья, думая, что идут принимать душ. За ними герметично закрываются бетонные двери, и впускается газ. Через наблюдательные глазки можно видеть, что происходит внутри. Когда узники видят струи белого пара вместо горячей воды, они все сразу понимают. Начинают пронзительно кричать и биться о двери, как безумные. По крайней мере, так рассказывали врачи и «штубендинсты» – дневальные (заключенные, ответственные за «блоки» в концентрационном лагере). Эти заключенные-дневальные обычно занимаются затем уборкой газовых камер. Трупов и всего остального.

– Затем вам приходится завершать все?

Унтер устроился более удобно на своем месте и закурил. Выпустив к потолку продолговатое облако дыма, сказал:

– Не совсем так. Сами заключенные, точнее, некоторые из них делают самую неприятную работу. – Он выпрямился. – И это, понимаете, более гигиенично, чем хоронить их. – Он взглянул в сторону оркестра, который продолжал играть, и добавил, как бы говоря сам с собой: – Нельзя допускать, чтобы нашими мертвыми телами питались мерзкие черви. Огонь очищает. Нас следует уничтожать пламенем. Огонь и свет всегда мне нравились… Вот почему нас нужно сжигать. Никогда не следует хоронить!

– Не лучше ли нам поговорить о чем-нибудь другом? – спросил молодой унтер. – Расскажите, что представляет собой Россия? – продолжил он, поворачиваясь ко мне.

Первый утренний автобус доставил меня на маленькую площадь, где мы с Бригиттой гуляли несколько раз до войны.

Утро было сырым и туманным. Это настраивало рабочий класс Пазинга на более меланхоличный лад, чем прежде.

Я пытался пройти прежним путем, но и здесь здания подвергались бомбежкам, все выглядело незнакомым.

Вошел в булочную, почувствовав аромат свежевыпеченного хлеба, только что с печки.