Австро-Венгерская империя - Ярослав Шимов

Пока же чешское национальное возрождение не представляло опасности для Габсбургов. Несмотря на приверженность части местной интеллигенции прорусским панславистским теориям, главным идейным течением среди образованных

чехов был австрославизм, подчеркивавший благотворность и необходимость существования австрийской монархии для свободного развития западных и южных славян. В наднациональном характере государства Габсбургов многие чехи видели защиту как от великогерманских притязаний немецких националистов, так и от возможного русского господства. Как писал известный чешский публицист того времени К.Гавличек-Боровский, «австрийская монархия есть лучшая гарантия сохранения нашего... народа, и чем сильнее будет Австрийская империя, тем прочнее будет его положение» (Ceskj libera-lismus, 78).

В то же время сам факт существования королевства Богемия и маркграфства Моравия как государственно-административных единиц, воплощавших определенную историческую традицию, создавал почву для стремления чешских политиков к большей автономии их края. Поскольку определенная часть городской интеллигенции и буржуазии, как чешской, так и немецкой, к концу 40-х гг. XIX в. была привержена либеральным принципам, соединение либерализма, стремления к региональной автономии и первых ростков чешского национализма привело к тому, что Богемия, в первую очередь Прага, тоже участвовала в событиях 1848 г., хотя здесь они не приобрели такого размаха, как в Вене и тем более в Венгрии.

Поляки. В предыдущей главе уже говорилось о «галицийской резне» — кровавом восстании 1846 г., когда руками крестьян австрийским властям удалось привести к повиновению местную польскую шляхту, выступившую под националистическими лозунгами. Тогда же было покончено с Краковской республикой — крошечным осколком Польши, существовавшим 30 лет под совместным протекторатом Австрии, Пруссии и России. Тем не менее в целом поляки, несмотря на ярко выраженное стремление к восстановлению национально-государственной независимости, на протяжении всего XIX в. доставляли Габсбургам гораздо меньше хлопот, чем венгры.

Секрет относительной лояльности поляков заключался в том, что австрийский режим был по отношению к их культуре и традициям куда более либеральным, нежели русский или прусский. Поляки, в первую очередь местная шляхта, составляли элиту Галиции, которая после компромисса 1867 г. стала административной единицей, пользовавшейся в рамках Австро-Венгрии довольно широкой автономией. Делопроизводство здесь велось на польском языке (за исключением переписки местных властей с центральными органами или учреждениями других провинций), существовали польские школы, университеты, театры и т. д. Еще в 40-е гг. многие поляки рассматривали Галицию как возможный плацдарм, откуда в будущем начнется восстановление исторической Польши. Пока же следовало сотрудничать с Веной — и это сотрудничество, особенно во второй половине XIX в., приобрело столь активный характер, что многие историки называют поляков третьим привилегированным народом Австро-Венгрии после немцев и венгров.

Не стоит забывать и о том, что Галиция была одной из наиболее экономически отсталых областей империи, ее бедной аграрной окраиной. Кроме Кракова и Львова (Лемберга), здесь не было крупных городов — главных «рассадников» либерализма в эпоху, предшествовавшую революции 1848 г. Тем не менее и поляки не остались в стороне от революционных событий: в июне 1848 г. галицийская делегация присутствовала на заседаниях проходившего в Праге всеславянского съезда, а позднее небольшие польские подразделения участвовали в сражениях в Венгрии на стороне революционных войск.

Южные славяне. В середине XIX в. в Австрийской империи жило больше сербов, чем в самой Сербии — автономном княжестве, находившемся под сюзеренитетом турецкого султана. С административной точки зрения часть из них была подданными Венгерского королевства, другая часть жила в Австрии, третья — служила императору в рядах гренцеров, крестьян-солдат, которые обитали на границе с Турцией и подчинялись непосредственно австрийскому военному ведомству. Сербы располагали религиозно-культурной, но не административно-политической автономией, и по мере того как в Венгрии, где жило большинство сербских подданных

императора, набирали силу националистические тенденции, все больше сербов склонялось к подчеркнуто лояльной Вене, которую они рассматривали как защитницу от мадьяризации.

В то же время рост национального самосознания заставлял многих австрийских сербов с надеждой смотреть на Сербское княжество и Россию, с помощью которой они надеялись добиться создания своего, полностью независимого национального государства. Подобные настроения усиливались и по другую сторону границы. Сербы в Австрии, писал один белградский студент в 1848 г. своему другу, «хотят того же, что и мы. Чего? Основания Сербского королевства, восстановления [средневековой] Великой Сербии». Великосербский национализм и прорусский панславизм противоречили интересам Австрии — и как многонациональной империи, и как державы, для которой соперничество с Россией на Балканах приобретало все большее значение.

Гораздо более лояльными, чем сербы, Вене представлялись хорваты, которых с Габсбургами объединяла как католическая религия, так и конфликт с венгерскими националистами. Впрочем, этот конфликт окончательно оформился уже в ходе революции 1848—1849 гг., ранее же идейно-политический спектр хорватского общества был чрезвычайно пестрым. Хорваты находились на стадии формирования национальной культуры (литературный вариант сербохорватского языка с латинской письменностью сложился лишь к середине XIX в. благодаря трудам хорватского просветителя Л. Гая), о государственно-политической «оболочке» которой представители национальной интеллигенции имели неодинаковые представления. Кроме того, для хорватов, так же как и для чехов (и Даже в большей степени, ибо, в отличие от Богемии и Моравии, в Хорватии существовала национальная аристократия), был характерен «конфликт между историческим национализмом дворянства и нарастающим буржуазным национализмом» (Капп, I, 60).

Определенное распространение в Хорватии накануне революции получили идеи иллиризма, пропагандисты которого надеялись

на создание Иллирийского королевства под властью Габсбургов, в которое вошли бы Хорватия, Славония и Далмация. Позднее на смену иллиризму пришел югославизм, среди сторонников которого выделялся хорватский епископ И. Штроссмайер. Оба эти течения подчеркивали этническое родство хорватов с сербами и стремились к объединению южнославянских народов в рамках одного государственного образования. Однако культурно-религиозные различия между сербами и хорватами, их неодинаковая внешнеполитическая ориентация и ряд других факторов противодействовали такому объединению.

Третий южнославянский народ Австрийской империи, словенцы, пользовался репутацией наиболее германизированного славянского этноса. В описываемый период у словенцев еще не наблюдалось сколько-нибудь заметного подъема националистических настроений, и в подавляющем большинстве своем они были вполне лояльными (и довольно зажиточными) подданными австрийского императора.

Другие народы. Пробуждение национальных чувств было в середине XIX в. характерно и для румын, словаков, галицийских украинцев (русинов). Однако его признаки проявлялись у них куда слабее, чем у других народов Австрийской империи. Это объяснялось главным образом экономической и культурной отсталостью восточных и юго-восточных окраин империи, где жило большинство румынского, словацкого и украинского населения, а также отсутствием у этих народов традиций государственности.