Уинстон Черчилль. Власть воображения - Франсуа Керсоди

Черчилль считал требования шахтеров обоснованными и неоднократно предлагал пойти на уступки в их пользу во имя справедливости и социальной гармонии. Но он воспринял всеобщую забастовку, организованную Федерацией профсоюзов, как инспирированное коммунистами покушение на правительство и институты власти, что подтолкнуло его на тропу войны. В очередной раз откопав боевой топор, Черчилль присоединился к сторонникам самых крутых мер в правительстве, таких как его друг Биркенхед или министр внутренних дел Джойнсон-Хикс. Врага надо было разбить во чтобы то ни стало, все средства были хороши. В таком воинственном настроении (к слову сказать, близком к боевому задору 1914 г.), он взялся исполнять поручение – создать правительственный вестник, обеспечить большой тираж и широкое распространение при закрытых типографиях и бастующих разносчиках! Министр авиации сэр Сэмюель Хоар подыскал рупору правительства весьма оригинальное название – «Бритиш газетт». Владельцы издательства «Морнинг пост», покинутого работниками, предоставили свои помещения, так что оставалось только найти печатников, редакторов, разносчиков, материал для статей – и читателей…

Министр финансов занялся этим лично. Благодаря лорду Бивербруку, чья «Дейли экспресс» также была парализована забастовкой, он заполучил в свою команду высококлассного линотиписта и нескольких служащих, умевших работать с ротационными машинами. Многие студенты сами вызвались стать разносчиками, если полиция обеспечит им безопасность. Все статьи для газеты подбирал главный редактор, который сам писал бо́льшую их часть. Уже в первом номере газеты, напечатанном 5 мая тиражом двести тридцать тысяч экземпляров, можно было прочитать не подписанный, но вполне узнаваемый по стилю пассаж: «Великая нация низведена сегодня до уровня африканских туземцев, которые зависят от слухов, передаваемых от одного другому. Если мы позволим создавшемуся положению продлиться еще несколько дней, слухи отравят атмосферу, вызовут панику и беспорядки, разожгут сразу страхи и страсти и увлекут всех нас в пропасть, какой не пожелает ни один здравомыслящий человек, к какой бы партии или классу он ни принадлежал». Чуть дальше читаем: «Всеобщая забастовка есть средство навязать сорока двум миллионам британских граждан волю других четырех миллионов». Следующий номер, вышедший 6 мая тиражом уже пятьсот семь тысяч, безапелляционно утверждал: «Всеобщая стачка – вызов парламенту, путь к анархии и разорению». Черчилль, которого Бивербрук опишет как одержимого «старым духом Галлиполи» и «одним из приступов мелкого тщеславия и чрезмерного возбуждения» вел военную пропаганду совершенно в стиле 1917–1918 гг., только в роли немцев или большевиков выступали профсоюзы! Раз война, все средства хороши: голословные обвинения, провокационные слухи, цензурированные новости, патриотические славословия, победные реляции, воинственные ультиматумы и злонамеренные инсинуации…

Министры, полагавшие, что газета ограничится легкой официальной информацией, не верили своим глазам, как и премьер-министр, согласившийся доверить задачу Черчиллю со словами: «Что ж, это его займет и помешает ему сделать все еще хуже!» Глубокое заблуждение! Канцлер Казначейства успевал находить время, чтобы требовать от Совета министров мобилизации армии для помощи полиции, заморозки счетов профсоюзов и ареста зачинщиков забастовок; он также самопровозгласил себя рупором правительства, и его речи были более зажигательными, чем выступления коллег. «Мы ведем войну и должны идти до конца, – заявил он напуганному заместителю секретаря правительства. – Вам следует сохранять хладнокровие».

Стэнли Болдуин, чье хладнокровие доходило до безразличия, предпочитал избегать крайних мер и не мешать стачке разлагаться изнутри. С притоком добровольцев на замену забастовщиков и при невероятном успехе «Бритиш газетт», чей восьмой номер разошелся тиражом два миллиона двести тысяч экземпляров, чаша весов явно склонилась в пользу его правительства. 12 мая всеобщая стачка закончилась, и профсоюзные вожди с повинной головой отправились на Даунинг-стрит сложить оружие. К их удивлению, Черчилль, считавшийся оголтелым реакционером, жаждавшим унизить рабочий класс, удовольствовался короткой фразой: «Слава тебе, Господи, все закончилось!»

Впрочем, все это было предсказуемо, равно как и последующее поведение канцлера: великодушие после победы – неизменный принцип Черчилля, который принялся опекать шахтеров, предоставленных самим себе в борьбе за выживание, как когда-то защищал буров или немцев, униженных поражением. Зная его манеру превращаться из гонителя в покровителя, лишь только оружие отставлено в сторону, Болдуин назначил его председателем правительственной комиссии, призванной найти компромиссное решение для профсоюзов шахтеров и шахтовладельцев. Черчилль предложил зафиксировать уровень минимальной зарплаты для горняков и попытался уговорить хозяев шахт снизить нормы прибыли вместо понижения зарплат работников. Если после пяти месяцев бесполезных увещеваний он так и не сумел справиться с задачей, то только из-за упрямства шахтеров, наглости шахтовладельцев и мстительности консервативных министров-капиталистов, решительно настроенных заставить шахтеров заплатить сполна цену поражения. Премьер-министр предпочел оставаться над схваткой; чтобы отдохнуть от волнений, он отправился в продолжительный отпуск на юг Франции…

Черчилль же об отдыхе и не думал. Хрупкому бюджетному равновесию постоянно угрожали социальные потрясения и финансовые просчеты, и Уинстон решил сократить военные бюджеты (в первую очередь бюджет Адмиралтейства). Он добился определенных успехов в переговорах с европейскими должниками и американскими кредиторами по графику выплаты репараций. Как обычно, обилие собственных дел не мешало ему влезать в чужие: первый лорд Адмиралтейства Уильям Бриджман с ужасом обнаружил, что Черчилль приостановил ввод в строй новых крейсеров; министр здравоохранения Невилл Чемберлен с неудовольствием отмечал бурные вторжения Черчилля в область страхования от безработицы и пособий по болезни; лишь легендарная флегматичность министра иностранных дел Остена Чемберлена удерживала его от взрывов ярости, когда Черчилль потребовал (и добился) разрыва дипломатических отношений с СССР[127], заверил Совет министров в невозможности войны с Японией в обозримом будущем, предложил Англии стать арбитром в конфликте Германии и Франции и призвал британского верховного комиссара в Египте лорда Ллойда воспрепятствовать приходу к власти Заглул-паши…

Но с ним ничего нельзя было поделать: с конца 1926 г. Черчилль был недосягаем. В общественном мнении он пользовался репутацией главного победителя забастовщиков (хотя был всего лишь самым шумливым), и никто, за исключением Кейнса (и самого Черчилля), не ставил всерьез под сомнение его компетентность как министра финансов. Каждый год вплоть до 1929 г. его представления бюджета в парламенте ждали, как коронного номера, привлекавшего толпу ценителей и приводившего в восторг всех депутатов без исключения; сказать по правде, он сумел развить ораторские способности и говорил теперь намного свободнее, часто откладывая в сторону свои записи, чтобы следовать сиюминутному вдохновению (по крайней мере, складывалось такое впечатление…). И шутил он теперь непринужденнее и естественнее, став в палате общин главным и непревзойденным острословом; так, 7 июля 1926 г. он воинственно заявил лейбористам: «И запомните раз и навсегда, если вы устроите нам новую всеобщую стачку, мы устроим вам… – короткая пауза, за время которой депутаты от оппозиции, ожидая угрозы применить войска, приготовились освистать оратора, – …новую “Бритиш газетт!”» Удивление и облегчение депутатов смешались в безудержном взрыве хохота.