Последний атаман Ермака - Владимир Буртовой

— А тебе, боярин Борис Федорович, весьма хотелось бы извести вконец всех высокородных рюриковичей да гедиминовичей! — съязвил князь Андрей Иванович Шуйский. — Знают все, как ты из безродного рынды и царева мыльщика к тридцати годам боярином стал заботой тестя твоего Малюты Скуратова! На Москве даже собаки знают о твоих потайных помыслах примерить шапку Мономаха! Не так ли?

— А-а, обо мне все собаки знают! — вскипел конюший и с поднятым над высокой шапкой посохом успел сделать в сторону ехидно улыбающегося князя Андрея Ивановича несколько стремительных шагов. И быть бы новой между ними крепкой сваре, если бы от дальнего входа не раздался громкий и властный окрик:

— Уймитесь, бояре!

По палате прошел затихающий говор:

— Митрополит идет!

— Сам Дионисий в Думу пожаловал!

— Весьма кстати! Того и гляди поножовщина начнется меж боярами, како у питухов в государевом кабаке, исподнее пропивших напрочь!

— Конюший не иначе отравленный кинжал припрятал за пазухой расписного кафтана! Ишь, как сверкают на нем золотые позументы воротника и на рукавах!

— Тише, боярин Гаврила Титович! Не ровен час — услышат Годуновы, тогда и тебе не миновать злой участи в каком-нибудь дальнем монастыре, как боярину Мстиславскому!

Из толпы бояр неожиданно для всех противников правителя Бориса Годунова навстречу митрополиту Дионисию выступил среднего роста, худощавый и длиннолицый с редкой бородкой князь Василий Иванович Шуйский. Он до сих пор смиренно стоял пообок с князем Иваном Петровичем и в свару с Годуновыми не вступал, словно выжидая подходящего момента напомнить и о себе.

— Владыко, — торопливо заговорил Василий Иванович, — яви мир между боярами, ибо в сей роковой час под каменьями и дубинами черни бунтующей поляжем мы все, и правые в своей распре, и виновные! Не приведи господь, чтобы и в Москве, как то было не столь давно в Париже, повторилась ночь святого Варфоломея![18]

Митрополит Дионисий, высокий и худой лицом, словно все последние месяцы своей жизни провел в бесконечных постах, седовласый, с большим ястребиным носом, от страшных слов князя Василия Ивановича с напоминанием о кровавой резне во Франции, перекрестился, быстро прошел в середину палаты, резко ударил тяжелым посохом о пол.

— Взываю всех вас к миролюбию, бояре! Неужто и нам на Руси, как в католической Франции который десяток лет уже, зачинать братоубийственную войну промеж себя? Позрите, чернь ломится в царские покои, уже ножи наточены на вас, на царя и великого князя с домочадцами!

Своими руками будем ли сухие поленья кидать в пожарище междоусобицы? Любую распрю меж собой надобно решать миром, по-божески, не взывая к себе в подмогу черный люд! Коль запылают хоромы с входного крыльца — и на чердаках не сыскать тогда спасения, какого бы ты роду-племени ни был!

— Владыко, твоими устами говорит сам Господь! — поспешил вставить слово Василий Иванович Шуйский, едва не поясно кланяясь митрополиту. — Всем боярским миром просим тебя — спаси царя Федора Ивановича от гнева лютой черни, утишь безумствующих! Тебя услышит всякий, твоему слову больше веры, чем каждому из нас!

Митрополит сдвинул к переносью седые лохматые брови, сурово посмотрел в сторону правителя Бориса Годунова, спросил:

— Готов ли ты, Борис Федорович, пойти на мировую с князьями Шуйскими ради всеобщего успокоения в Москве?

Борис Федорович вздрогнул, перекрестился и с готовностью ответил митрополиту, а сам внимательно следил глазами не за шумливым князем Андреем, не за суровым Иваном Петровичем, а за Василием Ивановичем, видя в нем, по всей вероятности, человека, готового пойти с ним на примирение в ущерб единству в семействе Шуйских.

— Владыко, видит бог, и в помыслах моих не было затевать вражду между боярами, верными государю царю Федору Ивановичу! На этом крест святой готов целовать!

— Не токмо крест, но и копыто сатаны поцелуешь, когда на шею петля пеньковая накинута! — проворчал негромко Андрей Иванович, подойдя вплотную к князю Ивану Петровичу. — Что делать будем, князь Иван? Не чаял я вмешательства митрополита! Ведомо, что и он за развод царя Федора с неплодной Ириной! К чему же теперь такой поворот от своих же ворот?

Князь Иван Петрович вздохнул, покомкал седеющую бороду, на скулах от волнения еще ярче обозначились красные прожилки, высказал свое соображение:

— Устрашится царь Федор смуты, то так! Но выдаст ли Бориса, в том у меня большое сомнение. Стало быть, не пришел наш час схватиться с Годуновыми зев в зев! Надобно через митрополита уговорить царя на удаление Годуновых от трона, хотя бы и оставить царицу Ирину при нем, коль он так вцепился в нее обеими руками! А наперед будем уповать на то, что подрастает царевич Дмитрий, который теперь с матушкой своей из рода Нагих проживает в Угличе. По смерти Федора Ивановича он сядет на трон, а он-то к Годуновым, знаю доподлинно, не питает приязни. Сказывали мне доверенные доглядчики, что он, потешаясь, велел сделать ему большую куклу, назвал ее Бориской Годуновым и истыкал ее ножом, приговаривая всякие ругательства!

— О господи! — прошептал князь Андрей и слегка побледнел даже, — Борис непременно знает об этом! Неужто он не примет тайных мер обезопасить себя и свой род? Боюсь за царевича, надо ждать — он не успел закончить своих слов, как Иван Петрович прервал его:

— Об этом поговорим дома, князь Андрей. Видишь, меня митрополит к себе призывает.

Он прошел в центр палаты, оставив князя Андрея у разбитого окна, откуда по-прежнему неслись громкие крики с повторением имени Бориса Годунова, поклонился митрополиту, спросил:

— Звал, владыка? Что сказать хочешь?

Митрополит Дионисий перекрестил его и скорее властным, нежели просительным тоном заговорил с ним:

— Идем, князь Иван Петрович, к народу! Тебя знают, тебе поверят, что нет у вас вражды с боярином Борисом Федоровичем, а потому и причины волноваться у черни нет никакой! И я скажу свое слово в умиротворение паствы. Не утишим мятежную толпу — быть в ночь великому разорению стольного града Москвы! Да не уподобимся Далиле, которая лишила силы Самсона и предала его в руки презренных врагов его![19]А наша сила перед московской чернью — в единении, тем паче перед ликом всеобщего побития! Идем, князь Иван Петрович, исполчимся крепостью сердца и светлостью разума нашего!

Стремянные стрельцы у входа в Грановитую палату расступились, и оба посланца Боярской думы вышли на высокое Красное крыльцо, оказались перед многотысячной орущей толпой, но из общего гомона довольно часто и разборчиво доносилось требование выдать на правеж правителя Бориса Годунова.