Тамплиеры. Рождение и гибель великого ордена - Дэн Джонс

«Нигде, кроме Иерусалима, они не живут в бедности», – замечал Мап. Вероятно, он имел в виду высших должностных лиц ордена, чья власть в землях Плантагенетов, в частности в герцогствах Аквитания и Нормандия, с легкостью преодолевала традиционные границы. Генрих II всю жизнь боролся за то, чтобы объединить под своим правлением традиционно враждебные друг другу территории Гаскони, Анжу и Бретани, в то время как магистр Аквитании распространял свою власть на все три юрисдикции без явных противоречий или трудностей, собирая пожертвования, арендную плату и частные налоги^[421]. Однако Мапу даже необязательно было далеко ездить, чтобы прийти к такому выводу: дом тамплиеров в Гарвее в Херефордшире, неподалеку от его родных мест, владел двумя тысячами акров плодородной земли на границе с Уэльсом и отстроил церковь, походившую на храм Гроба Господня^[422]. Все это и впрямь было очень далеко от того идеала бедности в духе цистерцианцев, к которому когда-то стремился орден.

Смущало Мапа и явное противоречие, которое он видел в том, что представители нового рыцарства «для защиты христианского мира брали меч, который Петру нельзя было принять, дабы защитить Христа». Ему претила сама мысль о том, что святой город Иерусалим защищают рыцари, проливающие кровь. «Там Петра учили терпению: кто учил этих [тамплиеров] преодолевать силу насилием, я не знаю»^[423].

В своих сомнениях Мап не был одинок. Его современник Иоанн Солсберийский, дипломат, служивший при папском дворе, также считал, что главный принцип существования тамплиеров – воинство, связанное религиозными обетами, – является порочным противоречием. Иоанн также не мог простить тамплиерам того, что они не подчиняются местным епископам, и подозревал их в занятии омерзительным грехом: «Собравшись в своих логовах ночью, после того, как рассуждают о добродетели днем, они неистово совокупляются», – писал он^[424]. Его отношение к тамплиерам разделял и Исаак из Стеллы, цистерцианский монах из Пуату, считавший, что рыцари Храма исказили цистерцианский идеал. Святой Бернард восхвалял их как «новое рыцарство». Исаак думал иначе: «новое чудовище» – таков был его вердикт^[425].

К счастью для ордена, это мнение не разделяли ни папа римский, ни кто-либо из крупных западноевропейских монархов: напротив, они защищали тамплиеров и охотно прибегали к их услугам. Сильные мира сего ценили рыцарей Храма за военное мастерство, духовно-нравственный авторитет и международные связи. По этой причине со времен восшествия на Святой престол Александра III в 1159 году рыцари-тамплиеры обязательно находились в ближайшем окружении каждого папы, служа святым отцам в их покоях камерариями. Александр III также привлек двух тамплиеров – Бернардо и Франкони – к своим финансовым делам, что говорит о признании тех деловых качеств, которыми славился орден^[426].

Во Франции и ее вассальных государствах тамплиеры были близки к короне в той же степени – или даже больше. Прямые контакты между французским королем и магистрами тамплиеров на Востоке установились еще со времен Второго крестового похода. К концу XII века эти отношения углубились, и братья ордена, обитавшие в храмовом комплексе тамплиеров недалеко от городских стен Парижа, были частыми гостями королевского дворца на острове Сите. В 1202 году брат по имени Эймар был назначен королевским казначеем, что оказалось в равной степени полезно обеим сторонам. Для ордена это означало престиж, обретение политического влияния и начало больше чем вековой традиции. А для Франции – самую совершенную в Европе систему бухгалтерского учета, сведение всех королевских доходов и расходов воедино с помощью двойной записи, что позволяло проводить их тщательный анализ и управлять казенными средствами с эффективностью, невиданной ни в одном соседнем государстве^[427]. Но не только король прибегал к финансовым услугам ордена – его примеру охотно следовали подданные. По всему королевству к тамплиерам обращались за получением кредитов, доставкой денег на большие расстояния, охраной сокровищ и так далее.

По мере того как орден становился все более известен и уважаем, его благосостояние росло. В 1216 году тамплиеры получили для своих судов бесплатный и неограниченный доступ в марсельский порт. Это позволяло не только снабжать братьев на Востоке лошадьми, оружием и деньгами, но и получать прибыль от доставки на Святую землю паломников и купцов. Для этого тамплиеры Марселя обзавелись собственным флотом, чтобы не зависеть от судоходных магнатов Венеции, Генуи и других итальянских городов, которые традиционно господствовали в Средиземном море.

Владения и дома тамплиеров раскинулись от севера Нормандии до Пиренеев. В их «домашнем» регионе Шампани графы предоставляли братьям самые широкие свободы и возможности. Они могли владеть любым имуществом и получать любые титулы, кроме архиепископского. В оживленных торговых городах, таких как Провенс, орден владел домами, ремесленными предприятиями по выделке шерсти и тканей, взимал налоги с местных предприятий, включая скотобойни и кожевни, и плату за использование мельниц, печей и за разрешения на лов рыбы; сдавал в аренду виноделам виноградники и даже имел несколько фруктовых лавок в центре города. На собственных землях тамплиеры делали вино и выращивали зерновые культуры^[428]. По всей Франции они собирали арендную плату и пошлины и получали прибыль со своих угодий. Они стали крупнейшими феодалами, и тысячи мужчин и женщин жили на землях тамплиеров, расплачиваясь за аренду своим трудом или натуральным продуктом: коровами, курами, зерном, яйцами.

Примерно так же дело обстояло по всему христианскому Западу. В Италии тамплиеры быстро расселились по всему полуострову до самой Сицилии: там в Мессине и ряде других мест имелись крупные командорства. В Арагоне, где долгая история тамплиеров восходила к временам Альфонсо Воителя, ордену принадлежали роскошные замки, виноградники и оливковые рощи, а также множество жилой и коммерческой недвижимости. В реестр дома тамплиеров в Уэске, на севере Арагона, вносились записи о покупках братьями-тамплиерами садов, виноделен, магазинов и домов. Получали они и благочестивые дары от кающихся христиан, которые заявляли, что жертвуют из «страха [мук] Ада и желания увидеть радости Рая»^[429]. Братья молились за души тех, кто сделал их своими наследниками: чем богаче дар, тем чаще молитвы.