Как подчинить мужа. Исповедь моей жизни - Леопольд фон Захер-Мазох

Однако он согласился, что в деревне это было невозможно, и с нетерпением рвался поскорее уехать в Будапешт.

Никто так горячо не желал достигнуть наконец цели, которая положила бы конец всему, как я сама.

Но как ехать в город? У нас не было ни квартиры, и денег, чтобы остановиться в отеле.

Для того чтобы уплатить за последний месяц пансиона г-же Рис, нам пришлось заложить все мои драгоценности через посредство доктора Шенфельда в Гиангиосе.

Леопольд почти ничего не зарабатывал, все его мысли были сосредоточены на великом событии, которого он так ждал.

Оба Гросса, отец и сын, отправились в конце сентября в Будапешт; последний должен был с началом мы снова заняться изучением права. Мы просили их подыскать нам две-три меблированные комнаты, где мы могли бы остановиться по приезде. Вернувшись, они уверили, что нашли нечто подходящее для нас, и дали нам адрес.

4 октября мы уехали одновременно с семейством Гросс. Те же самые клячи были запряжены в доисторические экипажи, и наш отъезд совершился тем же оригинальным образом, как и приезд.

Мы должны были проезжать мимо усадьбы Гроссов, и г-жа Гросс пригласила нас передохнуть и закусить у нее. Угощение было подано в саду.

Погода была прекрасная; яркое солнце разливало приятную теплоту в свежем, прозрачном воздухе; вся природа дышала той мирной и глубокой тишиной, которая так свойственна ясным осенним дням.

Это был последний день, последние часы, когда я еще наслаждалась чистым и тихим счастьем. Я собрала вокруг себя моих детей, как будто они могли защитить меня, и мне удалось прогнать все, что могло бы нарушить этот счастливый день; я заставила себя не думать о мрачном завтра. Когда мы пошли во двор, чтобы продолжать наш путь, то увидели изящную коляску хозяев с прекрасными лошадьми, ожидавшую нас.

– Александр отвезет вас, – сказал нам г. Гросс с гордостью, так как он придавал большое значение своему прекрасному экипажу и уменью сына править.

Г-жа Гросс нежно поцеловала меня на прощание и заглянула мне прямо в глаза, как бы желая сказать: «Я знаю – и благодарна тебе».

* * *

Из Хатвана мы выехали в прекрасную погоду; когда мы приехали в Будапешт, лил сильный дождь.

Наш новый дом состоял из большой передней, из которой был ход в небольшую комнату; на другом конце передней начинался коридор, который вел в громадную комнату – нашу общую спальню.

Мой муж был в прекрасном, оживленном настроении; каждую минуту он вставал из-за стола и приходил осведомиться, все ли я еще «в порядке» для предстоящего великого события.

Когда он находил меня грустной, он говорил мне:

– Ради Бога, не думай ни о чем теперь; будь весела и счастлива, потому что тогда ты выглядишь всего прекраснее и моложе.

Затем наступил день, который должен был быть «самым счастливым днем в его жизни».

Александр Гросс приехал в Будапешт через несколько дней после нас. Теперь он сидел в маленькой комнате и ждал меня.

Леопольд отослал няню с детьми в «Народный театр», где давалось утреннее представление. Он сам помогал мне одеваться. Ведь я должна была быть как можно прекраснее.

Он хотел, чтобы я надела белое атласное платье, то самое, которое я несколько лет тому назад надевала на бал в Любеке; он набросил на мои обнаженные плечи тот же самый доломан, отделанный чернобурой лисой. Который был на мне в тот вечер. Потом он надел мне белые атласные туфли – ему хотелось чувствовать себя вполне моим рабом, и когда он кончил, то растянулся на полу и попросил ударить его ногой, так как, моего словам, он так безумно влюблен в меня, что не мог бы иначе удержаться и не поцеловать меня, чего он не должен себе позволить в его положении; в этот день он желает быть не более червя у моих ног и лишь на коленях приближаться ко мне. Он поцеловал мне ноги, подол моего платья, руки и сказал:

– Как ты очаровательна, прекрасна! Такая нежная и целомудренная, как невеста… такая робкая! Как я завидую ему!

Затем он открыл дверь, и я прошла в маленькую комнату, где ожидал меня другой…

* * *

В эту ночь странные мысли не давали мне покоя.

Я разбирала свою жизнь и пришла к заключению, что все в ней было не так, как следовало, все расположено иначе, чем я привыкла. Чувство беспомощности и слабости долго мешало мне разобраться в этом хаосе. Единственным ясным для меня ощущением было раскаяние, жгучее раскаяние в моем поступке.

Затем другие, ощущения, точно призраки, стали пугать меня в темноте ночи: физическое отвращение к человеку, которому я принадлежала столько лет и буду еще принадлежать.

К нему у меня не было больше жалости, а только ненависть; в том, что я раньше считала добротой и любовью, я видела теперь жесточайший эгоизм; то, что я заставляла себя понимать и прощать как извращение фантазии романиста, было, теперь я поняла, самым грубым и низким сладострастием, ослепленный им, он, не колеблясь, покушался на самое святое во мне, на «мать».

Я думала о детях; но в эту минуту, несмотря на всю мою любовь к ним, я не нашла в них ни утешения, ни бодрости. И тогда в первый раз в жизни в меня закралось ужасное желание, чтобы какая-нибудь болезнь унесла моих детей и я могла бы последовать за ними в могилу.

* * *

Гросс каждый день приходил к нам в известный час, и в этот час мой муж уходил из дома.

Он мог бы оставаться и-дома. Сердце мое было так полно печали и горечи, что настроение Гросса было мне совершенно безразлично. Его молчание, его глупое поведение – влюбленного юноши раздражали и озлобляли меня еще больше; мне было так жаль себя, что я готова была плакать.

Печальное событие избавило меня от этих докучливых посещений, Саша заболел скарлатиной.

Страдания ребенка, страх потерять его, боязнь заразы и денежные заботы благодаря болезни направили мысли моего мужа в другую сторону, и он сам написал Гроссу, прося прекратить его посещения.

* * *

Мой муж был приговорен к восьми дням тюремного заключения по делу Фробена, по которому приговор был произнесен в Вене. Твердо решив не подвергнуться этому наказанию, он просил о помиловании через своего защитника г. Эйрика; я также должна была отправиться в Вену, чтобы лично ходатайствовать об этой милости у императора.

У меня не было черного платья, обязательного для аудиенции. Г-жа Ласло, дочь г-жи ф. Корсан, одолжила мне свое, и я отправилась в путь.

Отец моего мужа был когда-то связан дружбой с бароном Брауном, начальником личного императорского кабинета. С такой рекомендацией мне не трудно было добиться приема у монарха.

Когда я пришла, аудиенция уже началась. Длинная вереница лиц стояла полукругом в небольшой зале; все явно прилагали усилия, чтобы казаться спокойными, но очень немногим это удавалось. Возле окон стояли телохранители, все рослые, в белых мундирах, расшитых золотом. Я возблагодарила Бога, что мой поэт не видел их… Он был бы в отчаянии, что не может выбрать себе «грека» среди них.