Сиамский ангел - Далия Трускиновская

Когда и где он записал на обоях свои последние строчки?..

И кто, черт возьми, кто написал те шесть строк?!

— Да скорее же! — теперь Касьян уже пытался выдернуть из машины Федьку.

— Это ты, Сергеич? — вдруг спросил Федька. — Ты-то как сюда попал?

Ну да, подумал Марек, я вижу свою постоянную галлюцинацию, а Федька видит какого-то Сергеича, все правильно, и то, что Касьян и Сергеич — одно лицо, тоже соответствует логике сна.

— Попал и попал, — ответил Касьян неожиданно низким голосом, очевидно, голосом из Федькиного сна. — Ты подумай, тут для этого есть время. Ты подумай хорошенько, тут и место подходящее. Вон там, чуть правее, когда люди селиться станут, церковку построят.

— Чего думать-то? — спросил Федька. — Что сделано, то сделано.

— А ты еще попроси. Ты остынь — и попроси… И будет по молитве твоей.

— Нет, Сергеич.

— Они тебя здесь не найдут. А ты все-таки подумай. Ты о нем пожалей, — неуверенно предложил Касьян. — И о себе пожалей, о своей грешной молитве…

— Нет. Сказал — нет.

Касьян вздохнул.

— За что ты ее любишь? — спросил безнадежно. — Ведь не за что. Как это у тебя получается?

Федька вышел из машины и расправил плечи. Отвечать не стал — а только огляделся, даже без особого недоумения.

Марек смотрел на них обоих и удивлялся четкости картинки. Ничего не прорастало сквозь пейзаж, лица не плыли и не менялись. Федька — тот вообще был неподвижен — в черном негативном костюме, как всегда, мятом и расхристанном. А вот Касьян разводил руками и силился что-то выговорить.

— С пригорочка, — вдруг сказал он. — Где церковка встанет. Есть же места, откуда молитва лучше доходит? Как полагаете?

— Тебе виднее, — буркнул Федька.

— Нет, это тебе виднее — твоя молитва дошла… не моя… моя уже который год не доходит… И слова составлять выучился, и кому хошь про человеколюбие целый трактат проговорю вслух, а молитва-то неслышной оказывается, вот в чем беда, Господи…

Говорил он, стоя на пригорке, уже не с Федькой или с Мареком.

— Вот он сумел, Господи. Значит, ему от Тебя дадено… Так что ж не поровну всем дадено? В одном — просыпается, в другом — хоть об стенку головой бейся? Вот их двое, Господи, — оба молодые, красивые, умные, толковые, так что ж не поровну?

— Поровну… — отозвалось под белесым небом.

— Ты хочешь сказать, Господи, что я способность любить, мне данную, на себя же и обратил? — в страхе спросил Касьян. — Да нет же, нет, не было у меня ее! И выпросить ее не умел!

— Умел… — повторило высокое эхо.

Касьян, прежде — согбенный, съеженный, вдруг выпрямился.

— Не того просил… — вдруг сказал он тихо и очень внятно. — Как же раньше не понял? Думал — других этому учить буду и сам усвоить сумею? Дурак! И этому, покаяние отвергающему, завидовать было собрался! Не то, Господи, не то! Понял! Господи, любить я не могу… не обучен, не получается… Но быть рядом с тем, кто любит, ношу его разделить… Дай мне хоть это, Господи!

Ответа Марек не услышал. Но, очевидно, услышал Касьян.

Он спустился с пригорка и подошел к впавшему в тупую задумчивость Федьке.

— Хватит пнем стоять, этого твоего прикопать надо. Тут его никто искать не будет, а к утру пройдет дождь — вообще следов не останется.

Лопата должна быть в багажнике, подумал Марек, вообще Федьке незачем возить с собой лопаты, но пусть она там сейчас будет.

Федька с неожиданной покорностью зашел сзади и открыл багажник.

— Под мышки бери, — сказал он Касьяну, — а я под коленки.

Подмышки, коленки… как будто спящего ребенка… стоп!

Марек ужаснулся — они же могли закопать спящего!

В самом деле — что Федька сделал с Димкой Осокиным? Молитва — допустим, молитва прозвучала в ушах, но не бывает же, чтобы молитва убила! Приложил чем-то металлическим в висок? Задушил? С него станется… но язык же не вывалился… Нож?.. А мог и застрелить — от «Марокко» столько шума, что выстрел впишется и останется неопознанным навеки.

Острая жалость к навеки безопасному сопернику созрела изнутри глаз и едва не брызнула наружу.

Димка, мачо Димка, СВОЙ Димка! Димка, ты жив?! Ты же свой, мы из одной конторы, мы еле терпели друг друга, но ты же СВОЙ! Произошла какая-то путаница, Федька все понял не так, ты просто ухаживал за женщиной, которая нравится всей конторе, и ты водил ее в престижный ночной клуб… чуть ли не каждый вечер… ну и что?.. Вот так ты за ней ухаживал!

Тебе нравилось, что тебя видят с этой красивой, эффектной женщиной, с натуральной блондинкой, что гордо несет свою фигуру кинозвезды по дубовому паркету богатых домов и по стеклянным, с адской подсветкой, полам ночных заведений! А ей нравилось, что ее сопровождаешь ты — настоящий мачо в тугих кожаных штанах с блеском! Вы действительно были красивой парой…

И нельзя, чтобы тебя сейчас закопали. Нельзя допустить — это будет пошлой местью за то, что она ходила в «Марокко» именно с тобой, а с другим даже не всегда — в бар для курящих. Нельзя же! Ты, наверное, там, за пределами сна, жив и недосягаем. И все равно — нельзя!

Марек пошлепал по грязи к косогору, куда Касьян и Федька понесли Димкино тело.

Там Касьян уже наметил лезвием белесой лопаты кривой прямоугольник.

— Не делай этого, — сказал Марек. — Он жив.

— А ты бы хотел, чтобы он был жив? — спросил Касьян. — Ты бы хотел не знать, за что его — так? Белые у тебя ризы, отчего они белые?

— Это у тебя, — возразил Марек.

— С днем рождения! — привычно поздравил Касьян. — На-ка, подержи.

Сон, ну точно — сон, подумал Марек, глядя, как оба они, Касьян и Федька, опустив тело на траву, садятся рядом и зачем-то разуваются, зачем-то связывают обувь шнурками. Опомнился, когда грязные сандалии Касьяна и еще чистые полуботинки Федьки повисли у него на шее.

И он все вспомнил. Просто сон шел параллельно жизни, и было же когда-то в нем сказано, что каждой земной дороге соответствует небесная.

— В белом тебе ходить отныне, в белоснежном, в ослепительном, как белое пламя, — печально сказал Господь. — Пока не проснешься…

И с Марека посыпался прах, серый и рыжеватый, он облетел и с обуви, и с фуфайки, ни одной мохнатой пылинки не осталось в ней, и прах лег у ног круглым ковриком, вроде тех, что вязала бабка-полячка из лоскутов, а Марек стоял недвижимо и смотрел на свои сомкнутые руки, шевеля пальцами и позволяя голубоватому огоньку перебегать с руки на руку.

Касьян копал сильно, всаживая лопату на полный штык, и вылетала из ямы белая земля. Потом лопату взял Федька и углубил яму настолько, что впору было уже самому туда прыгать.