Занимательная медицина. Средние века - Станислав Венгловский

Однако сам доктор Кох… Он только тем занят был и занят, что не отрывался от этого прибора, порою забывая даже о своих прямых врачебных обязанностях, вопреки своей хваленой родовой аккуратности, и ей не раз и не два приходилось напоминать ему об этом.

Маленькая лаборатория во флигеле, между тем, начала разрастаться, как на дрожжах. Под нее пришлось ему отвести еще одну боковую комнатушку, в которой Herr Arzt складывал теперь все то, что называлось у него одним очень емким словом «материал», что хранил он обычно в плотно закупоренных сосудах, стараясь укротить все рвущиеся оттуда такие тошнотворные запахи при помощи своих, еще острее пахнущих медикаментов.

Участившиеся вопросы фрау Эммы муж парировал ссылками на какого-то француза Пастера, который-де доказал, будто большинство болезней вызываются невидимыми глазу мелкими существами. Он говорил ей, что эти, невидимые невооруженным глазом существа, так и кишат вокруг каждого человека, набиваются ему в рот, что люди заглатывают их порою вместе с частичками пищи, с каждым глотком воды или с каждой маленькой сладкой ягодкой.

Все это произносилось с таким убеждением в голосе, но вместе с тем и с таким безразличием к себе, что фрау Эмма начала опасаться за мужнино, и без того хлипкое здоровье, и порою принималась даже мысленно ругать всех французов, а упомянутого мужем Пастера – особенно.

«Что французы, – думалось ей, – что они знают, все эти лягушатники… Проиграли войну германскому императору, так что они могут вообще…»

Муж, не отрываясь от своего микроскопа, заметил ей, что сам Пастер вовсе не так уж и молод, что он теперь сам – настоящий инвалид. Однако будь все французы такими же патриотами, как он, германским солдатам пришлось бы совсем не сладко. Он и сейчас, возмущенный действиями германского правительства и германских оккупационных войск, возвратил все награды, которыми был удостоен из рук германского императора…

«Награды от нашего императора? – удивлялась фрау Эмма. – Да за что… Ему?»

«За научные заслуги. Да что там – за настоящие научные подвиги…»

И все же фрау Эмма и дальше отчетливо осознавала, что ее Роберт по-прежнему не предпринимает решительно никаких предосторожностей, и начинала сомневаться в истинной весомости его слов. Будь все это на самом деле настолько опасно, как он говорит ей о том, ссылаясь на воображаемого француза Пастера, пусть даже и очень хорошего человека, – будь все это так, то ее Роберт давно уже заболел бы…

Правда, сильнее обычного забеспокоилась она, узнав, что в одном из сосудов в темноте кладовки при лаборатории таятся останки овцы, погибшей от таинственной сибирской язвы.

Об этой, неведомой ей прежде болезни, при самом упоминании о которой веяло страшным русским холодом, а по коже спины начинали бегать мелкие мурашки, – фрау Эмма столько наслушалась от разных людей, что опасалась даже заходить в помещение лаборатории, чтобы не взглянуть ненароком на этот, такой злополучно – опасный сосуд.

Она не заходила туда даже в те критические моменты, когда супруга требовали на службу или вызывали к заболевшему вдруг человеку, или даже когда он явно опаздывал к строго урочному обеду. Тогда она отряжала к нему служанку, а затем дотошно выспрашивала у нее, стоит ли все там еще этот мерзкий сосуд со смрадными потрохами…

Так протекали дни за днями.

Сибирская язва между тем все упрямее совершала свое черное дело, а в лаборатории у доктора Коха вместо использованных овечьих остатков, уже вроде бы «окончательно им изученных», как он сам выражался, стали появляться все новые и новые.

И вот миновало лето, еще одно, еще.

Слухи о коварной болезни то утихали, то взрывались с новою силой. Доктор Кох не унимался по-прежнему, однако супруга его, наконец – то, вполне успокоилась. Ей вдруг почудилось, будто ничего существенного в их семейной жизни уже приключиться не может.

Доктор Кох между тем все сидел да сидел за своим столом, не отрываясь от микроскопа каким-то окончательно загипнотизированным взглядом, и его лицо начинало все чаще и чаще озаряться довольной улыбкой. Его руки, да и вся одежда его пропахли какими – то веществами, которые, к тому же, оставляли после себя на всем, к чему они прикасались, не только резкие запахи, но и яркие следы, с трудом поддающиеся чистке и даже стирке. Он сам говорил, что применяет специальные красители, при помощи которых под микроскопом можно увидеть всякую прочую мелкоту.

И вот, наконец, за обедом, к которому он явился без опоздания и напоминания, он заявил, что ему удалось раскрыть, наконец… вековую тайну сибирской язвы!

«Теперь мне понятно, – сказал он, – почему это заболевание поражает людей, годами не выезжавших из своего двора, не имевших при этом никаких контактов с больными или уже переболевшим всей этой заразой…».

«Почему?» – наставила уши удивленная фрау Эмма.

«Все дело в том, – позабыл он вдруг о стоявшем перед ним обеде и для пущей ясности начал как-то быстро складывать свою белоснежную салфетку, – что микроорганизмы, ее вызывающие, обладают необыкновенными свойствами. Когда для них наступают неблагоприятные условия, они покрываются плотной оболочкой, которая надежно защищает их от жары, холода, влаги и сырости. Благодаря этому приспособлению, они могут сохраняться сколько угодно времени, не теряя своих омерзительных качеств, а когда наступает подходящая для них пора, то они, как ни в чем не бывало, оживают, их оболочки трескаются и распадаются, они начинают бурно размножаться… Вот почему, случается, и заболевают люди, получившие в подарок меховую шапку, или там шубу, в свое время изготовленную из шкуры незаметно переболевшего ею животного. Вот почему эта болезнь возникает вдруг совершенно неожиданно и поражает обширную местность, где перед тем о ней никто и слыхом не слыхивал: оказывается, дождевые воды размыли там какое-то древнее захоронение уничтоженных ею животных, о чем местные жители и позабыть давно уж успели».

Фрау Эмма не знала, чему ей больше следует сейчас удивляться: тому ли, что ее супруг оказывается таким умным человеком, или тому, что все это правда, что рассказывают люди об этой коварной болезни, совершенно не зная ее причин.

«Значит, все это правда, что говорится в народе, а благородными людьми считается просто выдумкой?» – спросила она под конец всего разговора.

«Да, все это правда. Я давно над этим раздумываю. Я давно изучаю эти образования под микроскопом. Я называю их спорами. Мне удалось разработать свою собственную методику. Применяю окрашивание материала различными красителями. И теперь мне известно, с чем, в первую очередь, надо бороться», – неожиданно сказал он, в сердцах разрывая на куски ни в чем не повинную, и без того сильно скомканную салфетку.

Фрау Эмма, пожалуй, впервые в жизни увидела мужа таким решительным, и в ее голове родилось сомнение, да правильно ли она поступила, купив ему когда-то в подарок этот вот микроскоп? Хотя она тут же и одернула себя: это же ради людей. Врачам теперь будет понятно, что им впредь надо делать.

«Но об этом никто ведь не знает?» – сказала она вслух, а муж не стал вслушиваться в ее дальнейшие рассуждения. Быстро расправившись с обедом, он заторопился, опять в свою боковушку.