Императорский Балтийский флот между двумя войнами. 1906-1914 гг. - Гаральд Граф

Когда катер подходил к крейсеру, были вызваны во фронт караул, офицеры и команда. Офицеры были в вицмундирах.

На крейсер прибыли король, королева, наследный королевич Константин, королевич Николай с супругой великой княгиней Еленой Владимировной, королевич Христофор и принцесса Мария. При этом с ней произошел неприятный случай, который несколько омрачил общее настроение. Когда она собиралась выходить из катера, то каблучок ее туфельки попал в отверстие в решетчатом люке. Поэтому, когда она хотела поднять ногу, та подвернулась, и принцесса упала, растянув жилу в щиколотке ноги, и ей было больно ходить. Однако, чтобы не испортить торжества, принцесса Мария пробыла весь прием на крейсере и не подавала виду, что ей больно.

Король был в форме русского адмирала и имел на погонах вензель «О» с короной в честь своей супруги. Войдя на крейсер, он снял пальто, и оно было передано одному из близстоящих матросов.

По этому поводу я услыхал забавный разговор между этим матросом и другим. Второй матрос подошел к первому и спрашивает: «А чье это ты держишь пальто?» – «Да самого короля», – отвечает первый. «Ишь ты, самого, а у наших‑то господ офицеров польты‑то много почище будут». Первый на это вразумительно ответил: «Дурак, ведь это же греческий король, а знамо дело, греки народ бедный, вишь всякую дрянь жрут, ну и король у них бедный». Тогда я обратил внимание на пальто, которое возбудило интерес матросов, и действительно, вид у него был не слишком новый, но не потому, что было много ношено, а оттого, что король надевал его редко и оно много лет лежало.

Матросов чрезвычайно поражало, что греки в порту ловили спрутов и приготовляли из них какое‑то блюдо. Им эти спруты казались чем‑то отвратительным, которых можно есть только с голодухи. По этому факту они и судили о бедности греков.

На следующий день перед съемкой с якоря королева с великой княгиней опять приехали к нам, чтобы попрощаться. Она сказала, чтобы мы не беспокоились о состоянии здоровья командира, потому что она сделает все, чтобы помочь ему скорее выздороветь.

Нам предстояло идти на присоединение к отряду в Гибралтар. Пока мы стояли в Пирее, он побывал в Алжире, встретился с американским флотом, который впервые совершал кругосветное плавание.

Американским матросам разрешалось посещать все рестораны и увеселительные места, которые посещали и офицеры. Причем офицеры были в штатском, а матросы вечно в форме. Вели они себя на берегу чрезвычайно независимо и шумно: клали ноги на спинки кресел в театре, кричали, пели. А то и не прочь были лезть в драку, если кто‑либо пытался их угомонить. Поэтому боязнь попасть с ними в какую‑либо неприятную историю совершенно отбила охоту у наших офицеров съезжать на берег, и это сильно испортило приятность стоянки[224].

В Гибралтаре мы опять встретились с американцами, куда они пришли на следующий день после нашего прихода[225]. Главные силы американского флота представляли очень внушительную картину, и мы с завистью смотрели на ряды линейных кораблей и крейсеров под красивыми флагами, усыпанными звездами. Флот сопровождало несколько больших транспортов с запасами необходимых материалов и провизии, так как американские матросы должны были питаться совершенно так же, как им полагалось в плавании у своих берегов. Кроме того, на этих транспортах имелся контингент матросов для пополнения убыли команды, а эта убыль могла быть только в силу болезней или дезертирства.

Надо заметить, что в те времена матросы американского флота служили не по набору, а по контрактам, и для привлечения их на службу существовали особые вербовщики. При большом росте флота набрать достаточное количество матросов было нелегкой задачей. Поэтому, как ходили слухи, им нередко приходилось прибегать к различным хитростям. Например, встречая безработных, они их напаивали, давали полагающуюся довольно крупную сумму на расчеты с берегом и заставляли подписывать обязательство служить на флоте. Этим они их совершенно связывали, и если те не являлись в соответствующее рекрутское бюро, то их считали дезертирами. Благодаря этому среди матросов был элемент, который не желал служить и не прочь был при первом удобном случае удрать. Так это было или не так, но мы часто наблюдали, что на многих кораблях поднимался флаг, означавший, что на нем заседает суд особой комиссии, то есть, значит, были часты случаи крупных проступков против дисциплины[226].

С приходом американцев в Гибралтар сразу все оживилось, и наши корабли с ними обменивались визитами и приглашениями. Среди американских офицеров мы познакомились с целым рядом чрезвычайно симпатичных и интересных людей. Мы даже с некоторыми успели завести дружбу. Правда, они казались нам своеобразными людьми, но ведь воспитание американцев сильно разнилось от нашего. Но все же, в конце концов, они и мы были моряками, и это нас сближало.

Как‑то раз я стоял днем на вахте. Вдруг к трапу подошел катер с американскими гардемаринами, которые попросили разрешение посетить наших гардемарин. Старший офицер разрешил, и наши гардемарины их пригласили к себе в помещение. Не прошло и часу, как оттуда послышались пение и крики, которые все усиливались, а потом стал раздаваться шум, точно бросали стулья и опрокидывали столы. Я вызвал дежурного гардемарина и спросил, что у них происходит. Он доложил, что американцы приехали навеселе, а после того, как угостились, быстро охмелели и теперь шумят. Наши гардемарины их пытаются сдерживать, но это плохо удается. Американцы были гостями‑иностранцами, и с ними приходилось считаться. Пришлось вызвать заведующего гардемаринами и сообщить ему о создавшемся положении. Мы боялись, что если начнется буйство, то придется применить физическую силу, а это было бы слишком неприятно.