Жизнь спустя - Юлия Добровольская

– Я еду в Ленинград через Москву, приходи на Киевский вокзал, повидаемся!

Почему бы и нет… Я поехала, нашла её вагон, и мы уютно уселись в предвкушении тэт-а-тэта. Проводник не знал, сколько поезд простоит, обещал узнать и предупредить. Но прозевал; поезд тронулся. Следующая остановка Вышний Волочок, на полпути между Москвой и Ленинградом. В вагоне переполох; ещё один провожающий, морской офицер, приехавший повидать отца, кинулся искать начальника поезда, а поезд тем временем набирал скорость. Только этого не хватало! Вышний Волочок! К часу дня Сеня приедет домой обедать, а я бесследно пропала… Я вышла на площадку, открыла дверь вагона и, не долго думая, спрыгнула в снег. Помню, единственной моей заботой было, как бы не погубить новые замшевые сапоги. Я даже не упала и очутилась где-то на путях между Киевским и Белорусским вокзалами; вскарабкалась на заснеженную насыпь и через четверть часа вышла на людное место. Ира Исакович в письме к сестре Вале, среди прочих новостей, сообщила: «Тут приехала Лена Григорьева, она совсем спятила, придумала фантастическую историю, будто Юлька спрыгнула на ходу с поезда»…

Так что я, конечно, размазня, но когда надо…

Однако, вернёмся к Мерабу Мамардашвили. Сказать, что он был инородным телом в советской действительности, мало. Философ мирового масштаба, он возвышался над ней, как Гулливер. Жил в большой зоне свободным человеком, виделся без комплексов с кем хотел, пил виски у послов, у корреспондента «Коррьере делла сера» Пьеро Остеллино, у корреспондента «Джорно» Луиджи Визмары, говорил в их прослушиваемых гостиных то же, что у друзей на кухне.

По вкусам и пристрастиям – Диоген. Доктор наук, он при желании мог бы отдыхать в любом академическом санатории, но, чтобы не видеть академических (на)дутых величин, предпочитал ездить дикарём. Вчетвером с Юрой, Леной и их дочкой Таней, они снимали на Пицунде две комнаты с удобствами на огороде. Один раз уговорили и меня.

Мы с Леной и Таней приехали на несколько дней позже.

– А что вы едите? – поинтересовалась я.

Я знала: в здешние забегаловки ходить нельзя, достаточно видеть, как там моют посуду.

– Покупаем на базаре сулгуни, помидоры, лаваш! – бодро-весело доложил Юра.

Нетрудно было установить, что жили впроголодь. Я взяла у хозяйки огромную кастрюлю и сварила борщ на несколько дней. Его съели в один присест. Юра пытался засунуть кастрюлю себе под кровать – на дне ещё оставалось с полтарелки.

Смыть морскую соль было негде, я кипятила чайник и мылась из носика на огороде.

При жизни Сени мы, из тех же соображений, тоже проводили отпуск дикарями. На двух машинах, с Гинзбургами или с Луковниковыми, или с Сашей и Зельмой Грунтами, уезжали на лоно настоящей средне-русской природы, спали в палатках на берегу реки или озера, стряпали на костре, соскребали песком копоть с кастрюлек и сковородок. Но это было прекрасно и… гигиенично. Ездили в настоящие путешествия, – однажды с Луковниковыми сделали 6500 километров, доехали до Ленинакана, недалеко от армяно-турецкой границы (гостили у родных Рафика Матевосяна). Правда, в таких случаях Сеня заказывал недоступные простым смертным, хотя и занюханные, гостиницы вдоль всего маршрута. «Говорит вице-президент общества дружбы СССР – Латинская Америка, прошу забронировать два люкса». И сезам открывался, срабатывало загадочное слово «вице-президент». Но вернусь в Пицунду.

В Пицунде меня прохватило: озноб, температура. Я запаниковала – как тут болеть! Вошёл Мераб:

– Где портрет?

Он имел в виду портрет Сталина (Пицунда в Грузии), который я сняла, как только мы с Леной и Таней вошли в комнату.

– Под шкафом, – прогнусавила я из-под одеяла.

Мераб водрузил портрет на место. Он, как Бенедетто Кроче, в приметы не верил, но на всякий случай… Я дождалась, когда Мераб уйдёт прилечь – был мёртвый час – и пошла на пляж; минут сорок ходила босиком по раскалённой гальке (я в тот год немного приобщилась к йоге) и к вечеру была здорова.

Между нашей халупой и модерновой гостиницей-башней символически располагался обнесённый высокой стеной участок с госдачей Хрущёва; «дикарям» оставили кусок берега метров в сто.

В башне жил по путёвке Советского Союза Писателей мой старый знакомец, итальянский писатель Альдо Де Яко. Я познакомила его со своей компанией, и с тех пор мы виделись чуть не каждый вечер. Запомнилось горестное недоумение товарища Де Яко, когда – к слову пришлось – Лена показала ему пятый пункт в паспорте.

– Чтобы в удостоверении личности указывалось вероисповедание, слышу первый раз в жизни! – не мог поверить своим глазам наш коммунист с человеческим лицом.

Пользуюсь случаем, чтобы ещё раз сказать Альдо спасибо: это он с возглавляемым им Синдикатом итальянских писателей выдвинул в 1976 году мою кандидатуру на ежегодную премию по культуре президиума Совета министров Италии: с этой премии начался мой путь к Свободе.

Осенью 1982 года, в Риме, когда я приехала из Милана проведать семью Малевых, за ужином в траттории я рассказала ему, как мне удалось покинуть Советский Союз.

– Не понимаю, зачем тебе понадобился фиктивный брак! Я бы на тебе женился…

– Альдо, дорогой, ты забыл, что уже женат.

Post scriptum.

1. Выселенный из Москвы Мераб вернулся к матери и сестре в Тбилиси. Грузины выиграли, он прочитал три блестящих курса. Раз в год декан факультета психологии, университетский товарищ Мераба, приглашал его прочитать лекцию. На Моховую, в большую аудиторию амфитеатром, сбегалась вся Москва, это было событие. Юра Сенокосов ставил перед лектором диктофон. Таким образом накопились плёнки, которые годы спустя Юра расшифровал и превратил в книги – «Кантианские вариации», «Лекции о Прусте», «Эстетика мышления».

После пиршества ума, мы шли к нам домой обедать: от Моховой до Горького 8 рукой подать.

Соглядатаям (а где их не было) не хватало ума уловить, что же в лекции о Декарте или о Канте так накаляло аудиторию. И они, предварительно побывав у него и изъяв тамиздатские книги, вызвали Юру на Лубянку.

– Как вы себя чувствуете, Юрий Петрович? – вполне светски обратился к нему чин.

– Как говна объелся! – счёл возможным ответить правду Юра.

Тогда они перешли к делу: попросили его помочь им разобраться в публичных лекциях Мераба Мамардашвили.

– Да вы что? Вы же знаете, что Мераб мой друг!

Трудно сказать, чем бы это кончилось, если бы не Горбачёв, отменивший цензуру. Каковы бы ни были намерения Михаила Сергеевича, земной поклон ему за это.

2. Марк и Галя Малевы, новосибирские физики, достались мне от Людочки Хаустовой-Станевской. Они ехали с пятнадцатилетним сыном Максимом, через Москву, в эмиграцию. Галя убивалась: её сыну от первого брака, студенту Сергею отец не подписал разрешения на выезд. Они были у меня, когда Серёжа позвонил:

– Мама, хоть вешайся, так тоскливо…