Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби - Бен Макинтайр

Советские друзья Кима поспешили ему на помощь; то же самое сделали теперь и его британские друзья. В тот период, когда состоялся побег Петрова, группа сотрудников МИ-6 во главе с Николасом Эллиоттом начала согласованную кампанию по возвращению Филби его доброго имени.

Теперь у Эллиотта была новая должность — глава лондонской резидентуры МИ-6. Получившая кодовое название БИН и размещенная в Лондондерри-хаусе (Виктория), лондонская резидентура действовала, по сути дела, как любая другая резидентура МИ-6, но только на британской почве, со штатом в двадцать сотрудников, которые вели разведывательные операции против дипломатов, бизнесменов и шпионов, вербуя агентов в иностранных посольствах и отслеживая деятельность высокопоставленных лиц, приезжающих в Великобританию. Новая роль Эллиотта позволяла вести жизнь зарубежного шпиона, не отходя далеко от своего клуба.

К 1954 году в МИ-6 образовалась заметная фракция, имевшая сильное влияние на шефа, сэра Джона Синклера: «младотурки» разведслужбы, люди вроде Эллиотта, освоившие шпионскую игру в горячее время войны, когда при наличии храбрости и воображения все казалось возможным. В стенах конторы Эллиотта и ему подобных стали называть «баронами-разбойниками», подразумевая под этим головорезов с острым чувством собственной важности и недостатком уважения к гражданской власти. Они верили в секретные акции, в риск и в нарушение правил, когда это необходимо. Но более всего они верили в разведку, видя в ней нечто вроде патриотической религии, британский бастион, противостоящий варварству. Джордж Кеннеди Янг, добрый друг Эллиотта и Филби, впоследствии поднявшийся по карьерной лестнице до позиции заместителя главы МИ-6, сформулировал кредо этой амбициозной, набирающей вес группы. «Именно шпиона призывают, когда нужно спасать ситуацию, сложившуюся по милости министров, дипломатов, генералов и священников», — со зловещим высокомерием заявлял Янг.

Сознание людей, конечно же, определяется их окружением, и мы, шпионы, хотя и не чужды своей профессиональной мистики, живем, пожалуй, ближе к реальности и голым фактам международной политики, чем прочие правительственные работники. Мы относительно свободны от проблем статуса, очередности, позиции департамента, перебрасывания личной ответственности — словом, от всего того, что и формирует официальный склад ума. В отличие от парламентариев, на которых накладывает отпечаток вся их государственная жизнь, нам не нужно вырабатывать умение говорить готовыми фразами, быстро давать умные ответы и сиять улыбкой. Таким образом, неудивительно, что в наши дни именно шпион оказывается главным хранителем интеллектуальной честности.

Люди, подобные Янгу и Эллиотту, считали себя тайными хранителями Великобритании, членами братства избранных, не подчиненными обычным условностям. Ким Филби служил образцом для подражания многим из «баронов-разбойников»; его светский лоск и военные успехи укрепляли их чувство общности. Теперь они решили его спасти.

Двадцатого июля 1955 года Синдбад Синклер направил Дику Уайту, своему коллеге из МИ-5, письмо, где заявлял, что расследование Позера Милмо в отношении Кима Филби было «предвзятым» и что бывший сотрудник МИ-6 стал «жертвой судебной ошибки». В более поздней докладной записке, направленной сэру Айвону Киркпатрику, постоянному заместителю министра иностранных дел, Ш подытоживал аргументы в защиту Филби.

Отчет Милмо, не выявивший ни единой твердой улики, доказывающей, что Филби был советским агентом или Третьим, является, таким образом, неприемлемым для предъявления в суде и к тому же провальным с точки зрения обеспечения безопасности разведки. Отчет, состоящий из фальшивых и косвенных свидетельств, завершается логически неверными выводами, включающими в себя все, что только мог измыслить обвинитель, желающий непременно наказать подозреваемого. Похоже, это так и останется обвиняющим перстом, постоянно направленным на Филби, [который], по существу, ни в чем не был обвинен по итогам расследования 1951 года и, несмотря на четыре года последующего расследования, по-прежнему ни в чем не обвиняется. Это полностью противоречит английской традиции, ведь в данной ситуации человеку приходится доказывать свою невиновность… хотя обвинение не основывается ни на чем, кроме подозрений.

Дело необходимо расследовать по новой, писал Синклер, а Филби нужно дать возможность себя защитить. «Предъявите доказательства, и больше не будет никаких споров», — сказал Уайту Синклер. Уайт нехотя согласился на то, чтобы Филби еще раз опросили, понимая, что улики против него едва ли более сильны, чем в 1951 году. Сцена для финального противостояния была готова, и Эллиотт, «главный защитник» Филби, ждал за кулисами, чтобы срежиссировать драму.

Восемнадцатого сентября газета «Пипл» опубликовала рассказ о побеге Владимира Петрова с несколькими драматическими откровениями: и Берджесс, и Маклин были завербованы советской разведкой еще студентами в Кембридже; их бегство в Москву ровно в тот момент, когда Маклина готовились арестовать, было срежиссировано русскими; они были не «пропавшими дипломатами», как долгое время называло их правительство, а сбежавшими шпионами. Британский закон о неразглашении использовался, чтобы скрыть правду и защитить правительство от позора.

Гарольд Макмиллан, новый министр иностранных дел, столкнулся с серьезным кризисом. «Нам придется что-то сказать», — мрачно констатировал он. Пять дней спустя правительство опубликовало восьмистраничную «Белую книгу», призванную объяснить дело Берджесса и Маклина. Этот официальный документ являл собой специфическую смесь полуправды и умолчаний с целью замять скандал, а о Киме Филби там вообще не упоминалось, хотя в последнее время многие называли его имя — кто шепотом, а кто и вслух. На званом ужине Эйлин Филби на нетвердых ногах поднялась из-за стола и бросила мужу в лицо: «Я знаю, ты Третий». Даже супруга разоблачала Филби на публике, а значит, следовало ожидать, что вскоре подтянется и пресса. «Белую книгу» сочли не стоящей внимания попыткой замести следы.

Тем временем по другую сторону Атлантики Дж. Эдгар Гувер был настолько же убежден в виновности Филби, насколько Джеймс Энглтон — в его невиновности; Гувер был просто в ярости из-за того, что Великобритания никак не может арестовать Кима. Шеф ФБР решил довести дело до конца при помощи типичной для него хитрой уловки. Но пока что Филби готовился к заключительному допросу.

Седьмого октября, через две недели после публикации «Белой книги», Филби прибыл на явочную квартиру МИ-6 возле Слоун-сквер, где его провели в комнату с узорчатым диваном и стульями, расставленными вокруг небольшого стола; возле одной стены стоял старинный буфет, на нем телефон. Внутри телефона был скрыт высококачественный микрофон. Усилитель, спрятанный под досками пола прямо под стулом Филби, подводил звук к микрофону, а оттуда уже — в Леконфилд-хаус, главное управление МИ-5. Там разговор записывался на ацетатные грампластинки, а потом передавался машинисткам, расшифровывавшим каждое слово.

Филби нервничал. Это был его четвертый официальный допрос. Несмотря на заверения Модина, он опасался, что Петров мог вооружить тех, кто вел расследование, какой-нибудь новой подсказкой, способной его разоблачить. Филби сказал МИ-6, что «рад возможности восстановить свое доброе имя», но на самом деле чувствовал себя усталым и нервничал. Он готовился к тому, что его снова начнут освежевывать.