Княгиня Ольга и дары Золотого царства - Елизавета Дворецкая

Толмач знал только «живой огонь», который русь называла «греческим».

– Это которая не мертвая, – устало засмеялась Эльга.

Мелькнуло привычное с детства мысленное видение двух источников: из одного пьют души умерших, переходящие с белого света в Навь, а из другого – души новорожденных, уходящие из смерти в жизнь. Или духи волхвов, путешествующих по Нави. Но объяснять это у Эльги недостало сил, и она даже обрадовалась, когда ученую беседу пришлось прервать.

Открылась дверь, обитая блестящими медными листами, и в китон в сопровождении служанок и евнухов вступила сама Елена августа.

Дочери ее вскочили и поклонились; Эльга тоже встала и учтиво наклонила голову.

– Мы говорили о Льве Механике! – поспешно доложила Зоя, будто боялась, что их заподозрят в ведении речей иного содержания.

– А! – улыбнулась Елена. – Сей муж – достойный пример для всякого, ищущего мудрости. Благодаря прилежанию, величию природы своей и жизни несуетной, превзошел он все науки так, как иные не в силах превзойти хотя бы одну.

«А иные – и названия их», – отметила в мыслях Эльга: все те странные слова, которые она так и не сумела уяснить, уже разбежались из памяти.

– Довольна ли ты посещением гинекеев? – спросила Елена, усевшись и знаком пригласив Эльгу снова сесть. – Увидела ли ты все, что хотела? Все ли тебе объяснили?

– Да, и я весьма признательна порфорородным царевнам за помощь, и тебе – за позволение прийти сюда.

– Поскольку мы превосходим другие народы по богатству и мудрости, то также должны превосходить их и по одежде, – благодушно кивнула Елена. – Обладая несравненными добродетелями, должны мы иметь и наряды, неповторимые по красоте. Ступайте, – Елена сделала знак дочерям. – Побудьте с сестрами. Дорула спрашивает, куда все исчезли. Вызовите ее и погуляйте в саду с женщинами архонтиссы. Я вижу, им наскучили слишком умные разговоры.

Обе девушки беспрекословно поклонились и вышли; за ними следовали евнухи и их служанки. Эльга отослала за ними собственную свиту; княгини и впрямь рады были выйти на воздух, в тенистый сад. Царица и архонтисса-игемон остались вдвоем, в обществе толмача и служанок Елены.

Эльга молчала: раз уж василисса пришла, значит, ей есть что сказать.

– Все эти дни я пыталась понять, – Елена мягким движением протянула полную округлую руку к кисти желтого винограда на золоченом блюде, – это приобщение к истинной вере сделало тебя такой умной или ум твой – причина того, что ты отреклась от ложной веры в пользу истинной?

– А что тебе кажется более правдоподобным?

Эльга не могла заявить: «Да, я родилась такой умной», – но не могла и приписать свой ум погружению в купель. К тому же у нее легонько екнуло сердце: теперь, когда они остались вдвоем и сидели так близко, она разглядела, что за величавым благодушием василиссы скрывается тот острый ум и твердый нрав, о котором говорил Савва.

– Выбор в пользу истинной веры в любом случае счастье для тебя. Кто бы ни был обращенный язычник, я могу лишь искренне порадоваться о его спасении. Но если говорить о нас и нашей пользе… если умной тебя сделало крещение, то лучше бы ты оставалась язычницей! – засмеялась Елена.

Она и смеялась величаво, неторопливо. Видя ее вблизи, при ярком свете дня, и когда ничто больше не отвлекало, Эльга задумалась: а сколько же лет ее боговенчанной собеседнице? Сыновья их обеих – ровесники, но дочери Елены заметно старше брата. Царица же выглядела как зрелая женщина, с годами приобретшая дородность, но не утратившая красоты. Если бы Эльга и впрямь стала расспрашивать ее о притираниях от морщин, никто не счел бы этот предлог для встречи надуманным.

– Я надеюсь, тебе понравился и тот прием, который состоялся вслед за твоим истинным рождением во Христе, – продолжала Елена, но ее пристальный взгляд из-под затененных краской век выдавал, что она не так уж в этом уверена.

Теперь Эльга разобрала, что у Елены зеленые глаза – вот от кого их унаследовала Зоя. При черных волосах, белой коже и красных губах это смотрелось ярко и необычно, даже казалось неким знаком той Божьей воли, что избрала дочь крестьянина-армянина, сделав ее женой и матерью василевсов.

– Я могу лишь еще раз принести благодарность за тот великолепный прием, который был оказан мне! – с нажимом на последнее слово ответила Эльга. Уж если василисса потрудилась удостоить ее еще одной личной встречи, наверное, она и сама хочет услышать правду. – Я восхищена оказанной мне честью. Самые лучшие покои, самое дорогое убранство и утварь… Но могу лишь сожалеть о том, что моему сыну и соправителю не был оказан подобающий почет.

Глаза Елены раскрылись шире – не впервые ли в жизни она слышала от каких-то варваров упрек, что им мало почета?

– Его люди получили меньшие дары, чем мои служанки, а он сам – вовсе ничего. Неудивительно, что его посланцы пожелали немедленно покинуть Греческое царство. Я умоляла сына ничего не предпринимать до моего возвращения, надеясь, что это недоразумение будет нами улажено. Ведь ты знаешь: в прошлом между русами и греками не раз случались раздоры, и у нас еще слишком мало опыта жизни в дружбе и добром соседстве. Столь слабое дитя не следует подвергать таким испытаниям, – Эльга улыбнулась, надеясь смягчить свои слова, – пока оно не подрастет и не окрепнет.

Она вложила в эту речь лишь напоминание – о походах Ингвара, Аскольда и Дира, Олега Вещего. О том, что грекам трудно защищать свои владения на северном берегу моря, когда приходится постоянно воевать с сарацинами. Но в этих же словах легко было увидеть угрозу.

– Сколько тебе лет, дочь моя? – осведомилась Елена.

– Тридцать шесть, насколько помню.

Эльга надеялась, что не ошибается: время от времени они с Утой садились и начинали перебирать события недавних лет – вехи для памяти, – заново пересчитывая свой возраст. Пока выходило тридцать шесть – и ровно двадцать лет с тех пор, как обе они прибыли в Киев.

– А я уже тридцать восемь лет ношу царский венец, причем это совершенно точно, – снисходительно пояснила василисса, и Эльга отметила: Елена царствует на два года дольше, чем сама она живет на свете. – Я видела немало честолюбивых притязаний, а также то, к чему они приводили. Первое, чему должен научиться всякий христианин, – это смирение. Мы рады оказать нашим духовным чадам царские благодеяния и милости, во всем достойные нашего высокого сана. Но и вам следует понять: новорожденный младенец не равен отцу. Василевс ромеев среди прочих архонтов, кто бы они ни были, – это Христос среди апостолов. Василевс не вступает в дружбу с иными народами, он ее дарует. И всякий, из рук наших принявший средство к спасению, отныне находится под нашим духовным покровительством, но взамен повинуется нам, как почтительный сын. Господь избрал василевса ромеев и дал ему, как лучшему, царство свое над всеми, и положил его, как сторожевой столб на холме, или как изваяния из золота на вершине порфировой колонны, или как могучий город на горе, дабы народы несли ему дары и населяющие землю воздавали ему поклонение. Ведь тебе известно, сколько ценнейших, неповторимых реликвий Христовой веры хранится в Новом Риме? В храме Богоматери Фаросской ты видела Мандилион. Ровно тринадцать лет назад Нерукотворенный лик Спасителя вступил в богоспасаемый град наш через Золотые ворота, как сам Спаситель вступил в Иерусалим, и с тех пор пребывает в нем.