Перебежчики из разведки. Изменившие ход "холодной войны" - Гордон Брук-Шеферд

Это случилось следующим летом, когда, находясь в отпуске, он поехал в Крым к матери, он впервые начал подозревать, что слежка за ним носит вовсе не рутинный характер. В Курске в поезд сел человек, который все время торчал в коридоре у купе Шевченко. На обратном пути из Евпатории он столкнулся с тем, что ему поменяли место без объяснения причин – чтобы ещё одному человеку из КГБ было удобно следить за ним. Он потом писал:

«Андрей Громыко и все его подчиненные в МИДе относились ко мне абсолютно нормально. Но секретная полиция, похоже, заняла другую позицию, угрожающую».

Это неприятное внимание к нему продолжилось и после того, как они с женой поехали в Кисловодск. Там для них был заказан номер в элитной гостинице. Там их уединение всё время нарушали двое мужчин, которые то и дело навязывали им себя в собеседники, липли к ним во время прогулок и пикников. У Шевченко остался неприятный привкус во рту от последнего вкушения прелестей номенклатуры.

В Нью-Йорке он провел неспокойную зиму. Расстроились отношения с коллегами. Однажды в субботу вечером в начале 1978 года он сослался на болезнь, чтобы не участвовать в очередном заседании партбюро, и остался дома. Раздался настойчивый стук в дверь. Шевченко не стал отвечать, но на другое утро узнал, что приходил советский врач и Юрий Щербаков, офицер безопасности представительства. Они «беспокоились за него». Шевченко почувствовал, что кольцо вокруг него стремительно сжимается. В пятницу 31 марта 1978 года по надеждам поиграть ещё был нанесен удар. Его начальство решило, что пора кончать. Пришла телеграмма с вызовом его в Москву «на консультации в связи с предстоящей специальной сессией Генеральной Ассамблеи по разоружению и другим вопросам». Москва спрашивала, когда он сможет вылететь.

У него были суббота и воскресенье на раздумья. В эти дни он встретился со своими американскими шефами по шпионажу. В понедельник утром посол Трояновский высказал пожелание, чтобы Шевченко летел первым же самолетом. Его слова прозвучали угрожающе. Но сигнал тревоги замигал ярко-красным светом, когда в тот же день за обедом он спросил близкого друга из советского представительства, что это в МИДе возник интерес к специальному комитету по разоружению. Приятель ответил, что особого интереса нет, что в Москве все вопросы решены наперед, им нужен будет только ретроспективный отчет о работе комитета. Значит, вызов шел явно не от Громыко. Это ловушка КГБ. Прямо из ресторана он позвонил своему связному из ЦРУ и в тот же вечер встретился с ним. На встрече днем бегства был определен четверг той же недели, когда до отлета в Москву оставалось бы три дня. Опять же, как во многих других случаях бегства разведчиков, последним импульсом оказался вызов в Москву.

Однако по сравнению со столь многими другими случаями, механика побега Шевченко из-под наблюдения советских служб безопасности оказалась детской игрой. Жил он в частной квартире в Нью-Йорке, работал в самом знаменитом, самом населенном и интернациональном здании мира. В назначенный день он задержался на рабочем месте допоздна. Он собирал свои дела и записи. Он также достал из сейфа письмо жене с просьбой простить его, целью которого было показать КГБ, что она не состояла в его заговоре. Она все равно не ушла бы с ним, оставив дочь-школьницу в Москве. Более того, будучи человеком горячего темперамента, она могла бы выдать его. Так что он сошел с её жизненного пути так же, как со своего карьерного. Он пришел домой после полуночи, бросил взгляд на спящую жену, оставил ей прощальное письмо и денег в том же конверте, спустился на двадцать пролетов по черному ходу. В пятидесяти ярдах на 46-й улице его ждал автомобиль ЦРУ. Задняя дверца была открыта. Через несколько секунд машина уже летела по дороге в Пенсильванию, в безопасное место в Поконосе, в двух часах от города.

Статус Шевченко в ООН облегчал его бегство. Теперь он использовал этот статус в качестве трамплина в новую жизнь. Хотя Москва отозвала его как советского гражданина, но у него сохранялся двухлетний контракт гражданского служащего с ООН. В таком качестве его хозяином был не Андрей Громыко, а Курт Вальдхайм, Генеральный секретарь ООН, в то время находившийся за рубежом. Шевченко должен был обратиться к нему по его возвращении в Нью-Йорк. ООН действовала открыто, без секретности. Она знала только отставку, но не бегство. Следующие несколько недель прошли в давлении со стороны КГБ, которое сопровождалось типовыми официальными ответами чиновников ООН.

Давление на Шевченко оказывалось по привычной схеме. Его жена собрала вещи и была отправлена домой вскоре после его бегства. Он получил письма от неё и от сына Геннадия (он работал в советском представительстве при женевском отделении ООН и был сразу в сопровождении отправлен домой), которые призывали его вернуться. Оба письма звучали неестественно. Письмо сына было напечатано на машинке и не подписано. Попытки заставить Шевченко изменить свое мнение предприняли Олег Трояновский и Анатолий Добрынин, советский посол в Вашингтоне, во время встречи с ним, организованной в Нью-Йорке, в конторе адвоката Эрнеста Гросса, на которого было возложено представлять интересы Шевченко. Его бывшие коллеги проигнорировали письмо, которое Шевченко оставил на имя Леонида Брежнева. В письме он формально объявлял о своем выходе из компартии и предлагал Москве сделку: он уходит в отставку со своего поста, что спасет Москву от дальнейших неприятностей, если только «будут решены определенные вопросы, касающиеся моей семьи». Нечего и говорить, что никакого ответа от лидера партии он не получил. Вместо этого Кремль развил максимальное давление на Вальдхайма во время его тура по странам мира с целью заставить его уволить беглеца и заявить об этом публично.

К его чести, Вальдхайм держался до конца. Но некоторые заявления о заместителе Генерального секретаря появились. Прошло десять дней, и далее отсутствие Шевченко невозможно было скрывать и трудно объяснять. В понедельник 11 апреля представитель ООН на регулярном брифинге сделал заявление:

«Г-н Шевченко информировал Генерального секретаря, что он по своему желанию отсутствует на работе, и в этом отношении заявил, что имеет разногласия со своим правительством. Делаются попытки прояснить ситуацию, и по этой причине в настоящее время г-н Шевченко считается в отпуске».

Именно на это и надеялся Шевченко в контактах с Секретариатом. Он был пока заместителем Генерального секретаря и нес ответственность перед ним, а не перед Кремлем. Одновременно было ясно показано, хотя и не выражено словами, что он порвал с советским режимом и хочет политического убежища.

Последний акт был разыгран на 38-м этаже здания ООН вечером 25 апреля, сразу после возвращения Генерального секретаря из Европы. Флаг ООН защищал Шевченко до конца. Хотя ко входу в здание Шевченко доставила американская охрана, в кабинет Вальдхайма его сопровождала служба безопасности ООН. Как только Вальдхайм убедился, что его помощник действовал по своей воле и не собирается создавать трудности, все формальности были быстро и дружелюбно улажены. Всё прошло по правилам ООН. Вальдхайм и его советский помощник подписали формальные бумаги, были урегулированы и финансовые вопросы. Он получил более 72 тысяч долларов единовременно, пенсию с накоплениями, компенсацию за неиспользованный отпуск и прочее. Пожатие рук с Вальдхаймом, бросок вниз, в гараж, на лифте, и он вновь в сопровождении американской охраны на улицах Нью-Йорка – теперь уже частное лицо, без статуса и даже гражданства.