Библия и меч. Англия и Палестина от бронзового века до Бальфура - Барбара Такман

25 сентября Эшли официально представил Палмерстону свой документ о «призыве к евреям вернуться на историческую прародину». По тону документ суховат, поскольку Эшли, стараясь изложить вопрос для политиков, воздерживался от обычных своих оборотов вроде «древний народ божий» и «грядущее царствие Христово». К тому же, будучи в душе антиимпериалистом, он не смог заставить себя с большим пылом говорить об имперских завоеваниях. Он просто предлагает план как средство для «урегулирования Сирийского вопроса» и содействия процветанию «всех стран от Евфрата до Средиземного моря». Он утверждает, что иудейский народ считает, что близится время его возвращения на землю Палестины и что удерживает его только страх за свою жизнь и имущество. Он предлагает, чтобы «власти сирийских провинций» (что это будут за власти в момент написания документа — оставалось неясным) взяли на себя «серьезнейшее обязательство выработать принципы и практики европейской цивилизации», что необходимо побудить эти власти ввести «равные законы и оказывать равную защиту евреям и поборникам прочих религий», что четыре державы должны гарантировать проведение в жизнь таких законов и что статья, ратифицирующая эту гарантию, должна быть включена в окончательный договор об урегулировании Восточного вопроса. Такая гарантия пробудит к жизни «скрытые богатства и прилежание еврейского народа». Бросовые земли, в настоящее время не приносящие дохода, будут заселены и возделаны. От евреев ожидается усилий больше, чем от других народов «по причине их древней памяти и глубокой любви к своей земле». Их прилежание и усердие поразительны, они способны довольствоваться мизерным жалованьем, они привычны к лишениям и обучены «безусловному повиновению» деспотичному правлению. «Они согласятся подчиниться существующей форме правления».

Подобно авторам Декларации Бальфура, Эшли не упоминает о возможности создания собственно еврейского государства. В Декларации Бальфура такое умолчание было преднамеренным и, как выяснилось, стало фатальной ошибкой, повлекшей за собой множество проблем в будущем. Но сомнительно, что мысль о самостоятельном государстве вообще пришла в голову лорду Эшли. Напротив, он заверяет Палмерстона, что евреи признают собственность на землю «нынешних владельцев» и удовольствуются доходом с нее через ренту или приобретение. Также он добавляет: «Они вернутся за собственный счет, с риском единственно для себя самих», что станет «наиболее дешевым и безопасным способом колонизации» Сирии, поскольку от гарантов не потребуется никаких «материальных затрат», а «полученные выгоды будут принадлежать всему цивилизованному миру».

Это не лучший документ из-под пера Эшли. Стараясь говорить как мирянин, он преуспел лишь в том, чтобы говорить как торговец. Его оценка евреев смехотворна: по крайней мере, нам это известно в свете последующих событий. Но следует помнить, что Эшли писал в то время, когда сами евреи еще даже не задумывались о собственном государстве. Пройдет еще пятьдесят пять лет, прежде чем «Еврейское государство» Герцля всколыхнет евреев и у них перехватит дух от шока. Эшли писал за двадцать лет даже до рождения Герцля и за сорок лет до того, как была основана первая еврейская организация для отправки колонистов в Палестину. Более того, его странные представления о покорности евреев были продуктом не только его времени, но и его собственного склада мышления, поскольку он рассматривал евреев как пассивное орудие приближения христианского царствия Божьего. Будь Эшли более ориентирован на политику, он, возможно, вспомнил бы Маккавеев и то, как аббат Эльфрик некогда ставил их в пример в период борьбы за формирование английской нации.

Тем временем ситуация в Сирии стремительно обострялась. 3 октября сдался после бомбардировки эскадрой Нейпира Бейрут, месяц спустя пала Акра, что вдохновило Эшли счесть английского матроса проводником Промысла Божьего, как до того он считал, что Господь направляет министра иностранных дел: «Воистину воодушевляет чтение о наших успехах в Сирии, о доблести, о несгибаемом упорстве наших соотечественников! Один гардемарин способен на большее, чем сотня турок… Что за материал для величия! Что за орудия, если будет угодно Господу, для альянса и защиты Его древнего народа и Его заветных целей на земле!» Иными словами, в дневниковых записях проступает истинный Эшли.

В последовавшие затем месяцы, когда Нейпир загнал армии Мухаммеда Али-паши назад в Египет и вынудил его вернуть турецкий флот султану, влияние Британии в Порте, разумеется, достигло своего пика. Теперь Палмерстон проводил в жизнь план Эшли по собственному почину. В ноябре он напомнил Понсонби о роли Британии как защитницы евреев под властью Турции. В феврале 1841 г. он уполномочил посла позволить евреям «через британских чиновников обращаться к Порте с любыми жалобами, которые у них могут возникнуть на произвол турецких властей».

В той же депеше он вновь продвигает проект Эшли практически его собственными словами: «К величайшей выгоде для султана было бы, — писал министр иностранных дел, — побудить евреев, разбросанных по прочим странам в Европе и Африке, поселиться в Палестине, поскольку богатство и привычка к порядку и прилежанию, которые они могут принести с собой, многократно увеличат ресурсы Османской империи и будут способствовать в ней прогрессу цивилизации». На султана следует оказать давление, чтобы он гарантировал «реальную и осязаемую защиту», и для начала Палмерстон предлагает, чтобы нынешних и будущих поселенцев-евреев передали на двадцатилетний период под юрисдикцию британских чиновников. В апреле он разослал циркуляр всем британским дипломатам в Османской империи, сообщая им, что Порта гарантировала еврейским подданным равенство и согласилась «разбирать» любые случаи дурного обращения с ними по первому же уведомлению британских чиновников. Он проинструктировал всех посланников проводить «тщательное расследование» любых случаев, с какими к ним обращаются, и «подробно докладывать» о них послу в Константинополе, а также ясно дать понять турецким чиновникам на местах, «что британское правительство проявляет интерес к благополучию евреев вообще».

То, что началось с визионерских «евангелических истин» лорда Эшли, теперь выкристаллизовалось в официальную политику. Но Эшли слишком уж опередил историю: его недолговечному джинну суждено было лишь краткое время витать над землей, пока его вновь не загнали в бутылку. Гарантии, на которые он надеялся, так и не были включены в финальный вариант договора Пяти держав. По причине невероятной трудности выработки соглашения с Пятью державами, каждая из которых преследовала собственные цели и проводила собственную политику, документ, который войдет в историю как Конвенция о Проливах, ограничивался исключительно вопросом контроля над Босфором и Дарданеллами. Содействие возвращению евреев в Палестину не продвинулось дальше того, о чем писалось в последней, февральской депеше Палмерстона. Равнодушный к этой идее, Понсонби не прилагал усилий для ее осуществления, султан проявлял равную апатию, а окончательный удар был нанесен, когда беспечный Палмерстон, устоявший под громами угроз войны с Францией и добившийся заключения договора Пяти держав в июле, был вынужден в августе уйти в отставку в связи с поражением правительства вигов по вопросу внутренней политики. «Бесстрашие, с которым он бросался в кипяток по любому случаю», завоевавшее ему «Кубок парламентской сессии» журнала «Панч» и вызывавшее восторги британской публики (хотя и прискорбно раздражавшее королеву), сменилось в министерстве иностранных дел «допотопным слабоумием» — по выражению Палмерстона — лорда Абердина.