Миром правят Ротшильды. История моей семьи - Ги де Ротшильд

* * *

В 1959 году, ровно век спустя после церемонии открытия замка моим прадедом, Феррьер возродился. Мы отпраздновали это новое рождение пышным балом. Тема родилась сама собой: замок Спящей красавицы.

Гости входили в ворота и попадали в густой лес, пройдя который, они оказывались в парке. Здесь перед ними представал замок. Он слабо мерцал в ночи, загадочный и призрачный. Огромные паутины гигантскими серебряными нитями свисали с крыш. По озеру скользил призрачный корабль, он плыл в полной тишине, без экипажа, надувая свои паруса ветром далеких эпох.

И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, замок проснулся от своего векового оцепенения: в окнах зажглись канделябры, зазвенела музыка, показались танцующие пары… На рассвете никто не хотел уходить, пришлось импровизировать для гостей завтрак.

В новых «декорациях» замка стала разыгрываться новая пьеса. Феррьер постепенно обретал былую роскошь. Вновь каждую осень по воскресеньям я организовывал там охоту с размахом, который я помнил по своим детским годам. Но и в другое время замок был полон. Там были, конечно, близкие друзья, наша с Мари-Элен «большая семья». Они имели свои постоянные гостевые комнаты. Были там и друзья друзей, и новые люди, которые по тем или иным причинам интересовали Мари-Элен. Я постоянно находился в окружении каких-то людей, которых явно раньше не встречал, и единственным достоинством которых в моих глазах было то, что можно ничего им не говорить, так как ни им, ни мне сказать друг другу было нечего.

Мари-Элен имеет явный дар притягивать творческих людей разных специальностей. И я всегда удивлялся тому, насколько те, кто имеет яркий художественный талант и артистическую натуру, сходны между собой в чем-то неуловимом.

Например, музыканты-виртуозы. Моя мать была настоящей меломанкой, моя сестра вышла замуж за Гришу Пятигорского, да и мое многолетнее пребывание в Америке дало мне возможность хорошо узнать их «среду» – среду «служителей музыки», как они любят себя называть. И если не говорить только лишь об их темпераменте, как любят говорить об Исааке Стерне и о Ростроповиче, то следует обратить внимание на какой-то только им свойственный пыл, на широту их души, на какой-то особый энтузиазм и страстное восприятие жизни. Все это было так свойственно моему шурину Грише или, к примеру, Артуру Рубинштейну. Только одной любовью к музыке этого сходства объяснить нельзя – но если она смягчает нравы, то может и сгладить различия! Действительно, Нуреев, Мария Каллас и Кордобес – будто родились в одной семье. Такое же сходство я нахожу между Элизабет Тейлор, Караяном и Боргом: помимо таланта, их объединяет страстность натуры. Неудивительно, что Мари-Элен привлекают люди такого типа; да и они тянутся к ней по самой природе артистических натур, по их сходству.

Многие представляют жизнь Ротшильдов как череду праздников, балов, скачек, коктейлей и светских раутов. Непонятно, как еще они успевали переодеваться и работать. А ведь их работа – это был их же собственный банк!

Думая так о Ротшильдах, забывают, что Джеймс, великий труженик перед лицом вечности – он всегда все знал и контролировал, – оставил своим потомкам, помимо прочих богатств, следующее изречение труженика, завет своим детям: «…перед смертью понимаешь, что работа – это сокровище».

Это не мешало ему устраивать приемы четыре вечера в неделю в особняке на улице Лаффит, да еще с какой роскошью! На ужинах у него собиралось часто более шестидесяти приглашенных; рядом со знатными аристократами можно было встретить, «запросто», рука об руку – по словам Генриха Гейне – большинство знаменитостей эпохи, ученых, писателей, музыкантов, художников, поэтов – Клода Бернара и Араго, Бальзака и Жорж Санд, Россини и Шопена, Энгра и Делакруа…

Джеймс любил не просто принимать с размахом, он умел делать это со вкусом и особым шиком. Его шеф-поваром был не кто иной, как Карем – этот мэтр талейрановской кухни, а проектировал и декорировал праздники знаменитый архитектор Берто, именно тот человек, советам которого следовал граф д’Артуа, потрясающий знаток в этой области, в эпоху вечеров в Багатель…

* * *

Итак, Мари-Элен очень любит праздники. Мари-Элен обожала использовать любой повод для праздника…, тогда как я пытался всеми силами сдержать ее рвение и пыл, хорошо понимая, во что все это выльется с точки зрения неоправданных расходов. Мое неотъемлемое свойство – оставаться всегда финансистом и помнить, что надо вести себя так, чтобы в один прекрасный день твои финансы не «запели романсы».

Я не собираюсь превращать свое изложение в антологию праздников и балов, данных Мари-Элен. Расскажу лишь о двух выдающихся балах в Феррьере: о бале Пруста по мотивам его романа «В поисках утраченного времени» и о сюрреалистическом бале под девизом «Время измышления».

…12 декабря 1972 г. несколько десятков человек получили странные открытки, на которых в прорези, сделанной на фоне картины Магритта, изображающей бегущие по небу облака, «плавали» какие-то иероглифы. Нужно было догадаться прочитать текст в зеркале, чтобы понять, что получивший эту открытку приглашается на сюрреалистический ужин.

В глубине темной аллеи замок, освещенный красными огнями, казался добычей пожирающего его пламени.

На парадной лестнице – надо было бы лучше сказать – на лестнице ужасов – все выглядело внешне спокойным, гармоничным и величественным, как и положено. Целая армия лакеев, но лакеев необычных, с кошачьими головами, спали на ступеньках, на перилах, на балконах в позах самых невероятных.

Затем начиналось нескончаемое путешествие гостей по темному лабиринту, бесконечному лесу черных лент, которые надо было раздвигать, как ветви, чтобы двигаться дальше; надо было пробираться в этой тьме ощупью, туда, где мелькали издалека кошки-лакеи в ливреях с изображением пламени, призраков, фантастических животных среди гигантской паутины. Таинственные голоса шептали забытые тексты Макса Жакоба или Карко. Дорога в лабиринте была столь долгой, что когда, наконец, дрожащие от сладкого ужаса гости выходили из дверей этого «ада», они с облегчением вздыхали. В салоне гобеленов, ослепляющем после темноты своими золотистыми, красными и розовыми тонами, Мари-Элен – я хочу сказать, моя жена-олень, плачущий олень с бриллиантами в глазах – и я – в головном уборе, украшенном огромными натюрмортами, – еле удерживались от громких восклицаний при виде неузнаваемых в их фантастических костюмах гостей.

Где-то вдалеке невидимый пианист наигрывал мелодии Сати. По залам двигались вереницы масок, сошедших с картин Магритта, Макса Эрнста, Кирико, Пикабья, Дельво, Танги и, конечно же, Дали. Иногда им удавалось распознать, кто был под маской, и это было очень занятно – взаимные поздравления узнавания. А затем перед гостями представал живой Дали, да-да, он сам во плоти и с единственной деталью, которую он добавил к своему всегдашнему экстравагантному облику – он навощил свои знаменитые усы. Дали восседал в кресле на колесах, которое катили две санитарки, в руках у него был открытый зонтик, озаряемый вспышками, так как он держал в руках лазер, который он направлял в разные стороны своей гениальной рукой. Гала, его жена, была одета в одежды-гала, Леонор Финн – в костюм ночной птицы, художник Станислао Лепри засунул в свою длиннющую бороду целую группу целлулоидных человечков, мальчиков-с-пальчиков, потерявшихся в седой чаще его бороды… Гости постоянно натыкались на плоды, падавшие с деревьев – головы в форме яблок простирались перед головами-грушами, и все это управлялось сложным устройством наподобие часового механизма. Фантастические животные встречались рядом с вполне реальными тварными особями; звери – обитатели ада скалили зубы, охотясь на тех, кто не попал в земной рай, и далее буквально: Одри Хепберн надела на голову клетку, маленькая дверца этой клетки открывалась лишь для приема пищи!