Судьба штрафника. «Война все спишет»? - Александр Уразов

Мы поднялись и пошли к переднему краю. Навстречу нам потянулись раненые, и вдруг ординарца кто-то окликнул. Мы увидели связного командира нашей роты. Он шел как-то по-особенному бодро, широко улыбаясь, и, не дойдя до нас, громко заговорил:

— Видали? Вот это да! Как немцы сами себя били! Нет, это же надо! Кто-то из наших просто так выпустил сигнальную ракету в сторону немцев, и самолеты начали бомбить своих, а потом и расстреливать из пушек и пулеметов. Оказывается, тут немцев окружили, как под Сталинградом. А вы куда?

— Да вот идем, чтобы отыскать наших и узнать, как дела.

— А меня послали с донесением и сказали, чтобы отыскал вас и проводил обоз ближе к передовой, чтобы подвезли боеприпасы и кухню.

— А где наши? — спросил ординарец. — Где командир роты?

— Тут недалеко в овраге, на КП дивизии. Иди прямо вон туда! — И он указал дорогу.

— Выходит, мне дальше идти нет смысла. Я тебя проведу к обозу, — сказал я связному, — там отдашь донесение и расскажешь все Кучинскому.

Мы со связным пошли назад. В селе, где наши войска бомбил истребитель, бойцы и население убирали тела погибших на подводы. Женщины шмыгали носами и концами платков вытирали глаза.

На одном из домов, на видном месте, углем была под надписью «Хозяйство Сорокина» нарисована стрелка. Мы пошли в ее направлении и в одном из дворов увидели наш обоз. Связной отдал донесение Кучинскому, на словах передал, что бойцов осталось мало, еще раз рассказал о том, как немцы бомбили своих.

Кучинский сказал связному, чтобы он отдохнул, а вечером проводил кухню на передовую, захватив записку командиру роты. Мне же завтра предстояло отнести донесение в штаб армии.

В штабе армии мне рассказали, что под Корсунь-Шевченковским окружена большая группировка противника, и наши части ведут тяжелые бои по ее уничтожению. В феврале 1944 года эта группировка была уничтожена. Штрафная рота, потеряв в боях весь переменный состав штрафников, отошла во второй эшелон 2-го Украинского фронта и двигалась вслед за ним.

В одном из сел был захвачен большой немецкий обоз, вместе с которым ехали и наши девицы, или, как их зло, но справедливо, называли, «немецкие овчарки». Что нам досталось из имущества — не знаю, но с немецких подвод пересели на наши четыре девицы.

Глазастую высокую чернявую Наташу взял в наложницы командир второго взвода лейтенант Кузнецов. Она его потом и погубила. Галя, красивая, в меру полная, белолицая с румянцем блондинка, досталась лейтенанту Васильеву, но ее тут же перехватил командир роты капитан Сорокин. Катерина и Фрося стали ППЖ командиров взводов Пыпина и Козумяка. Пожалуй, для них изменилось лишь то, что они с немецкой подводы пересели на русскую повозку. Мы скрыто презирали их потом, после первых дней ненависти.

Что еще страшно поразило и запомнилось в этом селе — проезжая по улице, на обочине у плетня я увидел славную розоволицую девочку лет девяти. Когда наша подвода поравнялась с ней, она, поймав мой взгляд, крикнула:

— Дядьку солдат, йды до мэнэ, по…мся!

Ездовые загоготали. Я опешил, а потом погрозил девчонке кулаком, в ответ она показала мне кукиш. Я подумал: неужели такое малое дитя уже знает или даже испытало то, на что и взрослая девушка не всегда решится? Да, похозяйничали здесь немцы! К сожалению, в том, что это был не единичный случай, я убедился потом.

С горы мы спустились в соседнюю слободу. У первого дома прямо напротив двери лежал убитый здоровенный немец. Возле него валялось решето с битыми куриными яйцами, рассыпавшимися по снегу. Хозяева не решались оттащить в сторону этого недавнего «хозяина» их слободы, убитого буквально перед нашим приходом прямо во время сбора дани с населения. Где-то на окраине еще шел бой.

Старшина Тамарин выбрал двор попросторнее в середине села, и обоз въехал в него. Здесь же оставили своих трофейных лошадей и наши комвзвода.

Мы вошли в дом. В нем было не топлено, две девчонки 13–15 лет лежали, свесив головы с печи, укрытые тряпьем. Поздоровавшись, Тамарин спросил:

— Где родители?

— Та нема.

— Как нет? Где отец?

— Та вбылы на вийни.

— А мать?

— Маму забралы в немеччыну.

— Так вы что, одни живете?

— Так, одни.

— Мы у вас переночуем. Крапивко, принеси дров с кухни, да побольше.

Девчата продолжали лежать на печи и с любопытством смотрели на нас. Сразу притягивала взгляд младшая. Ее красивое нежное личико смотрело на нас большими черными глазами с длинными ресницами — казалось, это ангел, каких рисуют в церквях. Красота старшей была уже не такой детской, глаза тоже смотрели взрослее. Она несколько застенчиво пробежала взглядом по нам и остановилась на Васильеве — после того, как Сорокин отнял у него Галю, а другие офицеры приобрели ППЖ, он стал держаться ближе к нам.

Вскоре в печке затрещали поленья, и тепло стало вытеснять холод. Мы разделись. У Васильева сверкнули ордена, вызвавшие еще большее любопытство у девочек. Принесли в термосах ужин, старшина расщедрился и выставил большую банку тушенки, достал булькнувшую флягу. Все уселись на лавки за стол.

— Эй, девчата, а что же вы не хозяйничаете? А ну, быстро с печи! Подавайте тарелки — не хлебать же нам из котелков?

Девочки, смущаясь, спустились с печи, подали керамические тарелки и чашки — лучшей посуды у них не было. Флягу старшина разлил по кружкам, я отказался.

— А ну-ка, девчата, покажите пример этому солдату, и мы вас заберем к себе вместо него, — шутил Тамарин.

— Ни, мы нэ будэмо! — ответила за двоих старшая.

— Так мы ж только выпьем за знакомство по глоточку! — настаивал старшина.

Но девчата жадно смотрели на тушенку и кашу с мясом, от которой шел божественный запах. Видимо, чтобы не тянуть время, старшая, а за ней и младшая взяли кружки, хлебнули, ахнули, закрыв ладошкой рот, а потом взяли ложки и торопливо начали кушать. Мы не смотрели на них, чтобы не смущать.

— А теперь, кто допьет из кружек девушек, тот будет их избранным!

Все руки, кроме моей, потянулись к кружкам девчат. Те зарделись и с интересом смотрели, кто возьмет. Руки всех задержались, пока не взял кружку Васильев, а вторую мгновенно подхватил Крапивко.

— За кого же мы выпьем? — спросил Васильев. — Мы даже не знаем, как вас звать!

— Мэнэ — Марийка, — сказала старшая.

— А мэнэ — Лэся.

— Я выпью за Марийку, за ее счастье и за то, чтобы скорее кончилась война.

— А я — за Лесю! — не нашелся, что больше сказать, Крапивко.

Личики девочек пылали маком — как же, за них пьют, как за взрослых!

После ужина пошли разговоры, шутки с девушками. Потом стали укладываться спать. Я, Васильев и Тамарин, потушив лампу и раздевшись до белья, втроем улеглись на широкую деревянную кровать, на которой лежала перина. Девушки устроились на своей печи, Крапивко — на лежанке, стоявшей между кроватью и печкой. Крапивко, как я уже писал, был высокий и сухой мужик, лежанка была ему, что называется, по колено.