Рублевка, скрытая от посторонних глаз. История старинной дороги. 33 истории о великих жителях Рублевки, или Тридцать три богатыря - Георгий Блюмин

Стены Саввино-Сторожевского монастыря. Фото В. Вельской

Два подобных и совсем недавних названия я на днях прочитал из окна автомобиля на подъезде к Одинцову – это «Надмосковье», а в северной части города – «Одинбург». «Надмосковье» звучит как желание перещеголять Москву и возвыситься над древней русской столицей, а «Одинбург» – как «Одинцовоград», чуть ли не на манер Петербурга. Этого, конечно, не ведали строители и подмосковные чиновники, имеющие отношение к возведению жилищных комплексов, но в обоих этих названиях звучит отголосок лермонтовского юбилея.

«Надмосковье» вызывает в памяти поэму М. Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837), где звучат следующие стихи:

Над Москвой великой, златоглавою,

Над стеной кремлевской белокаменной

Из-за дальних лесов, из-за синих гор,

По тесовым кровелькам играючи,

Тучки серые разгоняючи,

Заря алая подымается;

Разметала кудри золотистые,

Умывается снегами рассыпчатыми,

Как красавица, глядя в зеркальце,

В небо чистое смотрит, улыбается…

А Одинбург звучит как Эдинбург – столица Шотландии, куда уходят родовые корни М. Ю. Лермонтова. В XIII веке в Шотландии жил и творил бард, прорицатель и воин Томас Рифмач, прозванный Лермонтом, предок великого русского поэта по отцовской линии. О Томасе Рифмаче – Лермонте, зачинателе шотландской литературы, создал одну из своих баллад Вальтер Скотт. В нескольких стихотворениях и сам Лермонтов развивает эту тему. Так что, оказавшись в Саввино-Сторожевском монастыре вблизи Одинцова, поэт мог вспомнить родовой Эдинбург. Конечно, тогдашняя деревенька Одинцово не могла соперничать с современным городом, но гений поэта способен был заглянуть в будущее. Тем более что Одинцово, монастырь и шотландский Эдинбург лежат на одной географической широте.

Характер походов во все три подмосковных монастыря был приблизительно одинаков. В конце лета 1830 года Лермонтов побывал в Троице-Сергиевой лавре, находящейся в 70 километрах от Москвы. Как совершались все эти походы, видно из воспоминаний современников. «На следующий день, до восхождения солнца, – пишет Е. А. Сушкова (1812–1868), знакомая поэта и предмет его полудетской влюбленности, – мы встали и бодро отправились пешком на богомолье; путевых приключений не было, все мы были веселы, много болтали, еще более смеялись, а чему? Бог знает! Бабушка ехала впереди шагом; верст за пять до ночлега или до обеденной станции отправляли передового приготовлять заранее обед, чай или постели, смотря по времени… На четвертый день мы пришли в Лавру изнуренные и голодные. В трактире мы переменили запыленные платья, умылись и поспешили в монастырь отслужить молебен».

Екатерина Александровна Сушкова (в замужестве Хвостова)

Один слепой нищий, получив милостыню, по словам Сушковой, пожаловался, что перед этим какие-то молодые господа бросили ему в чашечку вместо денег камушки.

В семье Столыпиных рассказывали, что Сушкова из шалости сама бросила нищему камень. Жестокая насмешка над человеком произвела на поэта столь сильное впечатление, что, вернувшись в гостиницу, он в то время, когда все остальные садились обедать, написал стихотворение «Нищий», обращенное к Сушковой, которая посмеялась над его чувством:

У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Бедняк иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья.

Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.

Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою,

Так чувства лучшие мои

Обмануты навек тобою!

Впечатления от посещения Саввино-Сторожевского мо настыря отразились в поэме Лермонтова «Боярин Орша». Бунтаря Арсения судят в просторном зале, в точности напоминающем монастырскую трапезную с ее расписным потолком и стенами, украшенными резьбой и ликами святых:

Безмолвна трапеза была,

К стене налево два стола

И пышных кресел полукруг,

Изделье иноческих рук,

Блистали тканью парчевой;

В большие окна свет дневной,

Врываясь белой полосой,

Дробяся в искры по стеклу,

Играл на каменном полу.

Резьбою мелкою стена

Была искусно убрана,

И на двери в кружках златых

Блистали образа святых.

Тяжелый, низкий потолок

Расписывал, как знал, как мог,

Усердный инок…

Рассказ о трапезной Саввино-Сторожевского монастыря приводит Павел Алеппский, сын антиохийского патриарха, архидиакон и писатель, автор записок о путешествии в Россию в 1654–1656 годах:

«Монастырь Св. Саввы меньше Троицкого, но построен по образцу его. Как тот я назвал бы женихом, так этот невестой, и поистине это так, как мы видели своими глазами…

После того как мы осмотрели все стены кругом, нас свели вниз во двор монастыря и повели в монастырскую трапезную, огромную, удивляющую зрителя своей стройкой, архитектурой, величиной, простором и обширностью своего изумительного свода; она не имеет подобной себе ни в описанном монастыре Св. Троицы, ни в знаменитом новгородском монастыре Св. Георгия. Она имеет кругом окна со стеклами; все углы ее связаны железом и такие же связи идут от арки до арки. Вся она утверждена на одном столбе, но толщина ее фундамента и стен огромна. Удивительно искусство ее постройки и архитектуры! Она построена среди монастырского двора». Остекление окон трапезной подчеркнуто автором – ведь в то время даже в дворцовых помещениях вместо стекла применяли слюду.

Я много раз посещал ставропигиальный Саввино-Сторожевский монастырь и заметил удивительное совпадение стихов в поэме Лермонтова «Боярин Орша» с описанием этого подмосковного монастыря. Только монастырь в поэме стоит на Днепре, где поэт никогда не был, а монастырь Саввинский – на Москве-реке, любимой и родной для поэта. Читатель сам может в этом убедиться, если слова «над Днепром-рекой» заменить словами «над Москвой-рекой»:

…Светает. В поле тишина.

Густой туман, как пелена

С посеребренною каймой,