Незнакомка в городе сегуна. Путешествие в великий Эдо накануне больших перемен - Эми Стэнли

Первый день нового года сулил удачу, второй – удовольствия^[394]. Так говорили в Эдо о начале праздников, которых с нетерпением ждали и столичные жители, и приезжие. Последний день двенадцатого месяца обычно был суматошным, так как, согласно давней традиции, полагалось оплатить все накопившиеся за год счета до полуночи. Лавочники держали двери открытыми и вешали над ними большие указатели и фонари, чтобы должникам было легче их найти. Квитанции о получении денег выписывали сами хозяева, сидя за конторками, в это время приказчики ожидали на своих местах, а со всего города стекались клиенты с выплатами. Весь день по улицам сновали озабоченные молодые люди: они забегали в лавки, принадлежавшие должникам их хозяев, собирали деньги, быстро относили их в свои конторы и тут же устремлялись по новым адресам. В полночь, когда затихал последний удар колокола, сбор долгов прекращался. Неоплаченные счета переносились на будущий год, конторские книги закрывались. Приходил черед новогодней уборки, с которой полагалось управиться за ночь, чтобы не подметать полы в первое утро года – ведь кто-то мог ненароком вымести удачу за порог. Перед самым рассветом, разделавшись с домашними делами, жители города отправлялись в бани – их всю ночь держали открытыми ради измученных торговцев и их слуг. Утром все они спали. Лавки стояли запертыми, вывески были спущены и перевязаны бумажными бечевками. Не открывались даже овощной и рыбный рынки. Первый день года – единственный день в году, становившийся праздником для всех.

Пока торговцы отсыпались, боковые улицы города поступали в распоряжение детей с воздушными змеями в виде животных, с ярко раскрашенными ракетками и воланами, а главные улицы заполнялись процессиями воинов – это самураи высшего ранга отправляли ранним утром в замок свои делегации, чтобы поздравить сегуна. Городские кварталы, вдоль которых лежал их путь, были пусты и неузнаваемы: ни орд бродячих торговцев, ни разложенных на прилавках и лотках товаров. Фасады лавок с обеих сторон украшались высокими сосновыми ветками, а на витринах вывешивались на соломенных веревках бумажные украшения. Улицы выглядели чище обычного и даже казались просторнее, а вместо шума торговых рядов их заполняли радостные детские голоса, удары воланов о ракетки, звонкое цоканье копыт и постукивание деревянных сандалий по подмерзшим улицам.

На второй день на улицы выходили взрослые. Рано утром они посещали парикмахерские, которые тут же становились переполненными. Там мужчинам умащали и укладывали волосы и начисто выбривали подбородки и лбы. После этого взрослые возвращались домой и надевали новые одежды – такие жесткие от крахмала, что они похрустывали при малейшем движении^[395], – и шли с новогодними поздравлениями к соседям и клиентам. Матери служанок выбирались из бедных кварталов и направлялись в господские дома засвидетельствовать почтение нанимателям дочерей. Актеры театра кабуки разъезжали по городу в паланкинах и, дабы напомнить о себе и заручиться благосклонной поддержкой в новом году, посещали то чайные дома, то своих учителей и покровителей.

Знаменосец Мацудайра Томосабуро отправился в замок Эдо утром второго дня. Он занимал не столь высокое положение, чтобы быть среди тех, кто составлял шествие в первый день. Его домочадцы – что мужчины, что женщины – были так заняты, готовя хозяина к аудиенции у сегуна, что не смогли в полной мере насладиться праздником. Им приходилось демонстрировать усердие и верность даже в первый день года, когда другие отсыпались или любовались восходом солнца с холма в Суругадае. Существовал обычай, по которому родственники и слуги знаменосцев собирались во дворе особняка, выстраиваясь по рангу и старшинству. Самураи – вассалы знаменосца – надевали парадные жесткие безрукавки с изображениями гербов своего дома; женщины – даже служанки – собирали волосы в длинные конские хвосты, разделенные посередине, как полагалось делать в особо торжественных случаях. Все они почтительно кланялись хозяину дома, обещая верно нести службу в новом году.

Находясь на другом конце города, Цунено радовалась, что ее нет среди выстроившихся слуг.

Цунено по-прежнему работала служанкой, но покинула убогую комнату в Канде. Она нашла себе нового хозяина^[396], нанявшись к фантастически богатому человеку, готовому выложить целых триста золотых слитков только на отделку покоев своей новой наложницы, гейши из Киото. Работы еще не завершились, но размах был очевиден. В планах фигурировала даже отдельная комната для чайной церемонии, декорированная в светло-зеленых тонах. Цунено несколько месяцев не писала ни Гию, ни матери – она знала, что семья от нее отреклась. Но этой новостью она не могла не поделиться: через девять недель, проведенных в Эдо, она наконец нашла место по душе.

Квартал, куда перебралась Цунено, назывался Сумиёси-тё и находился в сердце театрального района Эдо. Когда-то здесь стояли публичные дома; теперь главная улица района называлась Кукольной, потому что по одной ее стороне тянулись многочисленные мастерские, где делали кукол, и лавки, где их продавали. В витринах и на прилавках куклы в богато расшитых нарядах казались просто дорогими игрушками. Но на сцене, в популярных кукольных театрах Эдо, они каким-то совершенно сверхъестественным образом оживали. Под управлением невидимых кукловодов их мягкие тряпичные тела то сотрясались от смеха, то содрогались от ужаса, а своими крошечными руками они легко вскрывали письма и переносили светильники. Плача, куклы склоняли головы в черных блестящих париках к рукавам^[397], и их застывшие лица внезапно наполнялись жизнью и смыслом.