СС. Орден «Мертвая голова» - Хайнц Хёне

Гюртнер в душе оставался либеральным националистом, и такое, с позволения сказать, «судебное решение» подтолкнуло его к отчаянной, почти безумной затее, поскольку он не видел другого способа сдержать произвол: нужно принять новый свод законов, да, пусть в нацистском духе, но он будет обязателен даже для Гитлера и его фаворитов. Министр нашел союзника в лице нового рейхскомиссара юстиции доктора Ганса Франка, самого крутого блюстителя законности в нацистском государстве. Франк возражал против делиберализации всего свода законов, но потом предложил новую базу для изменений в виде несколько туманного понятия «защиты народных ценностей». В любом случае Франк был противником произвола всемогущей полиции. К несчастью, только попав под приговор Нюрнбергского трибунала, он по-настоящему понял один «скандальный факт, связанный с Гитлером: в „период борьбы“ Гитлер был счастлив, что находится под защитой закона, а вот став государственным человеком, вдруг запрезирал и закон и его служителей». Но уже история, происшедшая 30 июня 1934 года, показала ему, что руки правосудия связаны диктатурой; личный опыт тех дней посеял в нем зерна сомнения, и в 1942 году, будучи генерал-губернатором Польши, он повел самую последовательную, прилюдную борьбу с деспотизмом полиции Гиммлера, какая вообще могла быть в Третьем рейхе.

Итак, в конце 1933 года Франк и Гюртнер создали официальную комиссию по разработке нового уголовного кодекса, в котором нацистским лозунгам была бы придана форма положений закона. Во время этой работы Гюртнер и уговорил Франка поддержать его в главном начинании – борьбе за уничтожение концлагерей. Летом 1934 года они набрались храбрости для «прямой атаки на Гитлера» (слова Франка). Они получили аудиенцию у рейхсканцлера, но в присутствии Гиммлера. В своих мемуарах Франк писал, что «предложил определить дату упразднения системы концентрационных лагерей, прекратить профилактические аресты, а дела лиц, уже находившихся под арестом, вместе с их жалобами на плохое обращение рассматривать по закону, то есть в обычных судах». Но Гитлер отверг это предложение, заявив, что отмена концлагерей «преждевременна». Позже он и новый уголовный кодекс Франка положил под сукно.

А Гюртнер продолжал свои попытки ограничить всевластие гестапо. Он потребовал, чтобы лица, подвергшиеся «предварительным арестам», получали помощь квалифицированных юристов.

Но Гиммлер парировал и это, просто заявив, что концлагерями «управляют добросовестные люди, поэтому в такой мере нет необходимости». Гиммлер знал прекрасно, что в этом деле его всегда поддержит Гитлер. 6 ноября 1935 года он написал Гюртнеру: «1 ноября я передал рейхсканцлеру запрос относительно вмешательства юристов в случаях профилактических арестов. Фюрер запретил консультации адвокатов и просил меня довести это до вашего сведения».

Гюртнер был слаб и сверхосторожен; ясно, что он не мог противостоять жесткой решимости Гиммлера и Гейдриха. К тому же в период становления нацистского государства, под влиянием всеобщей эйфории от культа Гитлера, многие юристы старой школы оказались неспособными мыслить глубже и превратились просто в послушные орудия власти. Так что любая оппозиция была обречена на провал.

2 мая 1935 года прусский высший административный суд принял постановление, что действия гестапо не могут быть оспорены в административных судах, но на них можно только подавать жалобы высшему руководству гестапо. В октябре административный суд Гамбурга постановил, что «в национал-социалистическом государстве законодательные органы, администрация и судебная система не могут находиться в оппозиции… судебные органы, следовательно, не имеют права дезавуировать акции государства, предпринятые как политические меры».

Сидя за своим столом в Главном управлении гестапо, Вернер Бест с удовлетворением наблюдал за тем, как юстиция с готовностью приспосабливается к новой конъюнктуре. Шаг за шагом большинство судей все ближе подходили к сформулированному Вестом циничному принципу: «Если полиция действует в соответствии с правилами, установленными начальством, вплоть до самого высокого уровня, то ее действия не могут считаться противозаконными».

Министр юстиции Гюртнер возмущался: «Тут есть от чего впасть в отчаяние!» Он жаловался бургомистру Берлина, что боится выходить в приемную: там иностранные журналисты спрашивают его о положении в лагерях. А министр внутренних дел Фрик уже и сам был не рад, что связался с таким человеком, как Гиммлер, чтобы тот помог ему против Геринга. Фрик горько жалел, что доверил объединенную государственную полицейскую службу этому опасному человеку, и теперь всеми силами старался от него избавиться.

Нечего было бы даже и пытаться, не имей он в то время союзников в лице двух крупных чинов, убежденных столпов режима, которые отказывались признавать заявку гестапо на верховенство над администрацией. Это были, как ни странно, лица, связанные с СС, – член-спонсор, а впоследствии группенфюрер СС, глава исполнительной власти в Ахене Эгерт Редер и его коллега в Кельне штандартенфюрер Рудольф Дильс, бывший протеже Геринга, сделавший наибольший вклад в рост могущества гестапо.

Все они были умелыми игроками и сумели тогда отчасти ограничить гестаповское влияние, во всяком случае, за пределами столицы. Закон о гестапо от 30 ноября 1933 года отстранял органы управления немецких земель и городов от участия в делах тайной полиции, поэтому сейчас главной целью было перехватить власть у местных отделений гестапо по стране в целом. 16 июля 1934 года Фрик начал кампанию, разослав циркуляр всем главам администраций, в котором говорилось, что независимость гестапо «была лишь временной мерой, вызванной политическим напряжением, в связи с мятежом Рема». Министр подчеркивал необходимость «тесного сотрудничества между гестапо и администрацией», с тем чтобы органы управления каждого города были в курсе всего, что происходит в отделениях гестапо. Другими словами, Фрик ставил гестапо под контроль администрации. Редер из Ахена немедленно отозвался, написав министру внутренних дел, что полностью с ним согласен, что главам правительств на местах давно пора осознать свою ответственность за регион и что руководитель местного отдела гестапо является, безусловно, его, Редера, подчиненным. Дильс еще более откровенно высказался в письмах Герингу: «Отделение политической полиции от государственной администрации в перспективе не может не вызвать целого ряда проблем, о которых вы, г-н министр-президент, несомненно, имеете ясное представление. К этой „болячке“ местной администрации добавляются трудности, связанные с главенством партии над государством. Администрация может потерять доверие, а значит, будет покончено с понятием политической стабильности».

Эрих Кох, обер-президент Восточной Пруссии и ярый противник СС, в сентябре 1935 года писал Гиммлеру: «Я считаю взаимоотношения, сложившиеся в настоящее время между обер-президентом и руководителем гестапо в Кенигсберге, невыносимыми и очень вредными для авторитета государственной власти». Гиммлер ответил: «Фюрер решил, что в работе кенигсбергского отделения гестапо менять ничего не следует».

Однако государственная бюрократия оказывала такое давление на полицейскую машину, что Гиммлер и Гейдрих в конце концов объявили о готовности вести с министерством внутренних дел переговоры по поводу нового закона о гестапо. И после долгих торгов 10 февраля 1936 года этот закон был принят. В целом он подтверждал сложившуюся практику, однако статья 5 гласила: «Вместе с тем отделы гестапо подчинены главам местного управления, обязаны принимать их указания и информировать о делах политической полиции».