Ночные рейды советских летчиц. Из летной книжки штурмана У-2. 1941-1945 - Ольга Голубева-Терес

– Кто не вернулся?

– Санфирова с Гашевой.

И тут я сказала, что почти у передовой видела, как что-то яркое прочертило темный свод неба. Вроде бы горящий самолет, но утверждать не могу, далеко было.

Нас выпустили в очередной полет. Только после обеда мы узнали о судьбе невернувшегося экипажа.

– Санфирова подорвалась на минах, – еле слышно сказала командир.

Кто-то ойкнул, кто-то заплакал… Я хотела что-то сказать Зое, но она мягко прервала меня:

– Помолчи.

Я давно уже поняла, что на фронте другая жизнь, другое мерило горя – лучше ничего не говорить о погибшей, а посидеть и помолчать или вспомнить о ней так, как будто она вышла, но обязательно вернется.

– А Гашева?

– Лежит без сна с устремленным в одну точку взглядом и молчит. Наверно, в госпиталь увезут.

На разборе полетов Бершанская кратко, нарочито сухо рассказала обстоятельства гибели Санфировой. Слушая ее, я представила себе этот полет. Над Насельском их обстреляли, но они вышли из огня и взяли курс домой. Линия фронта была уже близко, когда штурман увидела пламя огня на правой плоскости. Это было так неожиданно, неправдоподобно, что Гашева не поверила своим глазам.

– Горим?! Леля, горим!

На козырек кабины полетели брызги масла, выброшенные из разбитого маслорадиатора. Приборную доску заволокло дымом. Длинные языки пламени проникли в кабину пилота. Надо было сбить пламя и как можно быстрее приземлиться. Летчица зажала в коленях ручку управления и освободившимися руками в больших меховых крагах закрыла лицо от лижущих языков пламени. Едкий дым застрял в пересохшем горле. В ушах свистел ветер. Санфировой хотелось дотянуть до своей территории. Высота катастрофически падала. Летчица приказала штурману прыгать.

Будто на чужих ногах поднялась Гашева, и чужой волей вытолкнуло ее из фюзеляжа в плотную пелену дыма. Дернула за кольцо. Парашют не раскрылся. Мимо проплыла на парашюте Оля. «Прыгнула», – облегченно вздохнула Руфа и снова дернула за кольцо. Не раскрывается! С отчаянием рванула еще раз. И еще раз со всей силы дернула, и парашют раскрылся. Удар о землю был настолько сильным, что Руфа потеряла сознание. Очнулась она быстро и сразу же подумала: «Надо уходить, пока не нагрянули фашисты». Вся надежда на ноги, но как они? Гашева подтянула сначала одну ногу, потом другую. Все в порядке: целы. Она собралась с силами и, опираясь на заснеженную землю руками, начала подниматься. Но это ей не удалось, она упала. Руфа поднималась, снова и снова падала, сильно болели спина и голова. Превозмогая боль, наконец она встала на ноги. Огляделась. Куда идти? Стреляют со всех сторон.

Гашева заметила воронку. Она была похожа на огромную чашу, по краям которой лежала земля, смешанная с пеплом, и чернели обожженные обломки самолета. В выбоине валялись обугленные, скрученные в бараний рог остатки подмоторной рамы и отдельные части разбитой машины. Вот и все, что осталось от их По-2. А где же Ольга? Крикнуть? Позвать? А вдруг здесь немцы? И тут же услышала голоса. Кто-то шел, тихо переговариваясь. Буквально впилась в мерзлую землю. Только бы не заметили… Только бы мимо… Но голоса ближе, и кажется, что язык чужой, звуки чужие. Сердце захолонуло от страха. Но вот кто-то из них споткнулся – и выругался. Наши! Руфа крикнула, и тут же к ней подбежали парни. Рослый старшина вынес ее на руках с нейтральной полосы.

Руфине повезло, она приземлилась на противотанковое минное поле. А Санфирова – на противопехотное. Ольга успела снять парашют, выкинуть руку вперед, чтобы ползти, и тут прогремел взрыв…

– Я считал, что такие не погибают, – сказал командир дивизии, голос его дрожал. Он выглядел усталым. Комдиву было лет тридцать, но бледное, с покрасневшими веками и глубокими морщинами лицо делало его старше. Мне показалось, что он постарел вот здесь, на глазах у всех, у закрытого гроба с останками Ольги.

Командир еще хотел что-то сказать, но махнул рукой и вышел из комнаты. После похорон он сразу же улетел…

* * *

Через два десятка лет я случайно столкнулась лицом к лицу с бывшим командиром дивизии. Он почти не изменился. Плотная спортивная фигура, уверенная и прямая посадка головы, смуглое лицо с выдающимися скулами, пристальные темные глаза и плотно сжатые губы – все это было очень знакомо. Генерал торопился, и я, опаздывая, мчалась на работу. Хотела пробежать мимо: вряд ли он помнит меня. Но он встал на моем пути и удивленно воскликнул:

– Стрекоза?!

Я смутилась.

– Ну-ну, не обижайся. Действительно, так много лет прошло. И ты стала солидной женщиной. Хотя и мчишься несолидно.

– Боюсь, студенты разбегутся.

– Преподавателем, значит?

– А вы? Здесь живете?

– Нет, в командировке.

– Приходите в гости. Вот адрес.

Он пришел задолго до назначенного времени. Я только позже поняла, почему генерал пришел пораньше: он знал, что к назначенному времени соберется вся моя семья, придет Саша Яраков, из братского полка, с женой, и разговор пойдет общий. А он хотел застать меня одну, чтобы поговорить с глазу на глаз. Накопилось, видно, у человека.

Растерявшись, я не знала, чем занять гостя, и, сунув ему в руки альбом с фронтовыми снимками, поспешила на кухню закончить приготовления к ужину.

Вернувшись в комнату, я застала генерала с фотокарточкой в руках. Он пристально ее разглядывал. «Кого это он изучает?» – подумала я, но спросить постеснялась.

– Я любил Лелю, – вдруг неожиданно сказал генерал. – В те годы, где бы я ни был – в небе или на земле, – думал о ней. Когда прилетал к вам в полк, мне хотелось хотя бы взглянуть на нее.

Что он говорит! Я боялась шелохнуться, вспугнуть его. И в то же время мне было как-то неловко: несмотря на изменившееся положение, я не могла воспринимать его как товарища. Хотя годы как-то сравняли нас, он все равно оставался для меня командиром.

– В вашем полку было много красивых девчат, но Леля…

Я сразу же мысленно представила Санфирову, командира второй эскадрильи. Среднего роста, стройная. С тонкой талией, стянутой широким ремнем. Кожа ее лица и шеи смуглая и нежная, несмотря на ветры и непогоду. Карие глаза ласково и доверчиво глядят на людей из-под ломаных густых черных бровей. Всегда спокойная. Вот только однажды голос ее сорвался.

– Уйдите! – резко крикнула она девчатам, которые радостно тормошили ее и Руфу Гашеву. – Уйдите! Не то заплачу…

Они только что живые и невредимые выбрались из-за линии фронта и шли по улице станицы в грязных комбинезонах. Мы сразу поняли, что им пришлось много ползти, пробираться к своим. На том участке, говорили, не то что человек – мышь не проскользнет. А тут двое прошли – есть чему поражаться. Идут невредимые, только смертельно усталые, пошатываются, как пьяные. А улетали веселые. Был канун 1-го Мая, и в полк только что привезли новую форму с погонами. Перед вылетом пытались в маленькие зеркальца себя разглядеть: идут ли погоны? На 1-е Мая митинг был назначен, артисты должны были приехать… Но праздника не получилось.