Как богатые страны стали богатыми, и почему бедные страны остаются бедными - Эрик С. Райнерт

Вернер Зомбарт считает капитализм неким историческим совпадением, при котором разные факторы совпадают во времени и пространстве благодаря набору обстоятельств. Однако экономическое богатство — это следствие стремления к этому богатству, результат сознательной политики. Вот что Зомбарт считает движущей силой капитализма, его основой и одновременно условиями для его существования^[123]:

1. Предприниматель, олицетворяющий то, что Ницше называет капиталом человеческого ума и воли; человек, от которого исходит инициатива что-либо производить или чем-либо торговать.

2. Современное государство, которое создает институты, позволяющие улучшать производство и распространение благ, а также систему стимулов, при которой корыстный интерес предпринимателя совпадает с интересами всего общества. Институты включают как законодательную систему, так и инфраструктуру, патенты, защищающие новые идеи, школы, университеты, стандартизацию единиц измерения и т. д.

3. Механический процесс, то, что называют индустриализмом: механизация производства, которая приводит к высокой производительности и технологическому прогрессу благодаря экономии на масштабах производства и синергическому эффекту. Это понятие близко к тому, что мы сегодня называем национальной инновационной системой.

Согласно Зомбартову определению капитализма, богатые страны — это те, которые, эмулируя ведущие промышленные нации, последовали за ними в «промышленный век». При таком определении капитализма Мартин Вольф оказывается прав, когда говорит, что богатые страны — это те, которые присоединились к капиталистическому способу производства. Однако Вольф скорее всего имел в виду капитализм в том смысле, в каком его стали понимать в период холодной войны.

Итак, при наличии трех необходимых элементов, продолжает Зомбарт, для того чтобы капитализм функционировал, требуется, чтобы еще три вспомогательных элемента — капитал, труд и рынки — имели возможность для развития. Эти три кита стандартной экономической науки, по мнению Зомбарта, вовсе не являются движущей силой капитализма. Они лишь дополняют основные движущие силы. В отсутствие основных сил капитал, труды и рынки ничто. И консерватор Шумпетер, и радикал Маркс соглашались, что сам по себе, без инноваций и без предпринимательства капитал бессилен. Обменивающиеся собаки Адама Смита не смогли бы построить капитализм, даже имей они капитал, трудочасы и рынки. В отсутствие человеческой воли и инициативы капитал, труд и рынки — бессмысленные понятия.

К несчастью для бедных стран, история сложилась так, что экономическая наука утратила Зомбартово понимание капитализма. Смит лишил экономическую науку понятия производства, объединив торговлю и производство в общее понятие трудочасов. Поэтому когда мировую экономику стали понимать как систему, в которой все обмениваются неопределенными трудочасами в отсутствие технологий, экономии на масштабах производства и синергии, т. е. работой, которую все выполняют одинаковым образом, ничто не помешало экономистам сделать вывод, что свободная торговля принесет выгоду всем. Капитализм невозможно создать, даже добавив к трудочасам капитал. И тем не менее долгое время американским и континентальным экономистам, таким как Зомбарт, удавалось поддерживать альтернативную экономическую традицию с центральным понятием производства.

Форма, которую экономическая наука приняла после Второй мировой войны, обнаружила слабости теории Адама Смита. По мере того как в послевоенный период экономисты отказывались от непредвзятого здравого смысла ради самоотносимых моделей, экономическая наука все более обращалась на себя. Поскольку движущие силы капитализма, в понимании Зомбарта, плохо укладывались в новую форму, т. е. с трудом сводились к цифрам и знакам, они были просто отброшены. Экономическая наука в очередной раз пошла путем наименьшего математического сопротивления, удаляясь от релевантности. Как и в случае с кровопусканием, от упрощенных моделей пострадали бедные и слабые. Вместо того чтобы изъясняться на родных языках, экономисты перешли на математический язык и утратили ключевые качественные элементы своей науки. Экономическая наука отдалилась от гуманитарных дисциплин (таких как социология) и приблизилась к физике, считая, что это повысит ее престиж. Однако экономисты продолжали-таки пользоваться моделью равновесия, от которой сами физики отказались еще в 1930-е годы. Постепенно экономисты утратили прежнюю свободу владения теоретическими моделями и реальным миром, которая позволяла им корректировать очевидные ошибки в моделях^[124]. Жертвами перемен стали дальние страны и расы, лишенные политической власти; в США политики зорко следили за тем, чтобы ни одна теория, идущая против интересов их страны, не претворялась в жизнь. Прагматизм царствовал «дома», а высокая теория — за границей.

Добавив к этому общее незнание истории, мы получим явление, которое Торстейн Веблен называл порчей инстинктов: полученное экономистами не применимое к реальной жизни образование приводит к невозможности принять то, что называется здравым смыслом. В 1991 году комиссия Американской экономической ассоциации пожаловалась^[125], что университеты выпускают из своих стен слишком много «ученых идиотов». «Учебные программы по экономической науке воспитывают поколение idiots savants, подкованных в методологическом плане, но не искушенных в отношении реальных экономических проблем»^[126]. Согласно докладу комиссии, выпускники одного из неназванных ведущих университетов не смогли объяснить, почему зарплата парикмахера с годами возросла, но с легкостью решали двухсекторную модель общего равновесия с абстрактным техническим прогрессом в одном из секторов. Речь в докладе шла как раз о том поколении экономистов, которому мировые финансовые организации поручили курировать развивающиеся страны.