Последняя гавань Белого флота. От Севастополя до Бизерты - Николай Черкашин

14 июля. Венецианская лагуна

Морскую часть нашего паломничества мы начали из Венеции — так выпал жребий. Венеция так Венеция — здесь тоже немало русских могил на кладбище Сен-Микеле. Погребены на русском участке и композитор Игорь Стравинский, и Сергей Дягилев, и особы княжеского рода Трубецких, один из представителей которого Александр Александрович Трубецкой находился в составе нашей гостевой группы. Важнее была не точка отправления, а курс, которым мы должны были выйти. Курс же был выбран самый верный — в Бизерту. Туда, куда ушел 90 лет Черноморский флот, туда, где много лет стояла Русская эскадра и где чуть-чуть не дождалась нас ее последняя частица, хранительница ее памяти — Анастасия Александровна Ширинская. Она скончалась в декабре 2009 года.

Из воздушной гавани скоростные катера доставили нас в гавань морскую. Маршрут их пролегал сначала по каналу, выгороженному в лагуне, а затем через главную водную магистраль города. На каждом катере был свой гид, и он пытался рассказать нам за время недолгою пути о том, что такое Венеция и какое место в истории Европы она занимает. Все это было интересно, но так хотелось хоть часок побродить по ее улицам-каналам, горбатым мостикам, площадям. Однако с первых же часов нашего похода мы поняли, что мы не туристы, у нас своя миссия и нас ждет корабль, поход, наше небывалое еще паломничество...

Венеция — воистину жемчужина Средиземноморья. А ведь и она, почти как Петербург, встала «средь топи блат». И каких блат — из-под крыла самолета уходили кисейно-ажурные разводья болот и заболоченных озер. Ни дать ни взять — тайбола Ханты-Мансийского края. Многоглазая и большеглазая тундра. Изящнейшее кружево озер и суши. Тончайшая вязь.

Ячеистая структура. Да это же живые клетки живой Земли! Вода и кремний, кремний и вода.. Суперматрица. Структура живой, более того — мыслящей ткани. Нейроны земного мозга! Эдакий болотный Солярис... Как же нежна наша Земля! И в каком же гнилом углу Средиземного моря воздвигли этот редчайший по красоте город! Уж если Достоевский называл Петербург «придуманным городом», то что говорить про Венецию! Она придумана вся неким дерзким сказочником — вот так вот взять и проложить улицы прямо в море...

Глава о Венеции в книге «1000 мест, которые стоит увидеть, прежде чем умрешь» начинается такими словами:

«Ну, вот и она, Венеция! Венеция вашей мечты, соблазнительная, интригующая, сбивающая с толку и опьяняющая, как ни один другой город на земле. Венеция подобна слегка увядшей, некогда прекрасной и могущественной королеве, которая еще способна очаровывать и пленять. Нескончаемый туристический поток заполняет город уже более 100 лет, и это неудивительно; по словам Генри Джеймса, визит в Венецию превращается в вечную любовную историю...»

Венеция — это мини-архипелаг, где по островам размещены были еще со Средних веков все самые опасные и неприятные заведения, вроде лепрозория, тюрьмы, сумасшедшего дома, кладбища. Бывший остров-лепрозорий отдали потом армянской общине. А там, где была психбольница, теперь пятизвездный отель. Вот только кладбище осталось на своем месте. Это единственное место в Венеции, где растут кипарисы — деревья скорби и печали.

Есть в Венеции нечто и от Питера, и от Севастополя, и от Амстердама... Венеция всюду, где в морской воде отражаются окна домов и колоннады дворцов, где через каналы перекинуты горбатые мостики. Венеция, как мера измерения городской красоты: невская Венеция, лондонская малая Венеция, тверская Венеция — Вышний Волочек...

Три кита, на которых зиждется сегодняшняя слава Венеции, — кружева, стекло и маски... Стоп, стоп, стоп! Мы не туристы, и эти подробности не для нас!

Нас ждал у причала корабль. Эго была белая многопалубная океанская мегаяхта, идеально приспособленная для туристических круизов. И назывался теплоход достойно — «Одиссей» — в честь легендарного царя острова Итака, победителя Трои, отважного морского скитальца. Во всяком случае, его имя на Средиземноморье должно было послужить нам своего рода охранной грамотой. Ведь Белое море — как называли его древние греки — весьма благоволило к отважному мореходу. Может, и к нам будет оно милостиво?

Наш «Одиссей», судно румынской постройки, ходит под мальтийским флагом (порт приписки Ла-Валетта), с капитаном-греком и филиппинским экипажем. Сплошная дружба народов. Для меня этот лайнер был воплощением давней — тридцать лет тому назад — мечты о «белом пароходе». Так называли подводники действительно белое госпитальное судно «Кубань», которое доставляло экипажи подводных лодок на межпоходовый отдых в Ялту. В душном жарком отсеке «белый пароход» казался плавучим раем, где было много пресной воды, где были большие удобные каюты, почти ресторанное питание, а главное — женский медперсонал походного госпиталя. Увы, нашему экипажу не выпало тогда такое счастье — сходить на «белом пароходе» в Ялту. И вот теперь та давняя мечта становилась явью, даром, что столь запоздалой...

Когда я вошел в свою каюту — слегка оторопел. Это был номер хорошего европейского отеля, посреди которого простиралось роскошное двуспальное ложе...

Здесь ничего не было из того, что определяло в моем понимании каюту — ни железных переборок, ни круглого иллюминатора, ни суровой морской койки... Огромное зеркало, почти туалетный столик. Батики.

Но самое главное — был собственный выход на балкончик, на котором можно было напрямую — с глазу на глаз — общаться с морем и звездным небом.

Как же прочувствовать здесь ту муку, те лишения, которые претерпевали беженцы двадцатого года на своих раздолбанных пароходах и военных кораблях?

«Одиссей» и хотя бы тот же линкор «Георгий Победоносец» — это полюса роскоши и нищеты, комфорта и военного аскетизма. Но с другой стороны, если алы провозгласили возвращение на родину потомков русских беженцев, то оно, это возвращение, пусть и символическое, должно быть именно таким — роскошным, удобным, уютным. Ведь не должно повторяться то, что было. И их возвращение должно было быть обставлено именно так... Другое дело, что отцы уходили на российских кораблях, а их дети возвращались домой на иностранном лайнере, ибо российский флот был уже угроблен перестройщиками и реформаторами всех мастей.

Вообще-то, я мог представить, что пережили те люди на своих забитых, тесных палубах.

Много лет назад мне пришлось плыть по Байкалу из Северо-Ангарска в Усть-Баргузин на допотопном едва ли не 1920-х годов постройки пароходе «Комсомолец». Я шел палубным пассажиром и потому коротал ночь на штормовом ветру за толстой и горячей дымовой трубой. Таких, как я, было много. Вся палуба была забита людьми, их багажом. Стояла очень холодная ветреная ночь, и я попеременно грел возле трубы то закоченевшую спину, то задубевшее лицо. Старый пароход швыряло нещадно: его круто переваливало с борта на борт, и так же круто вскидывал он нос на волне или уходил им в очередную водяную яму. Укачавшаяся публика лежала вповалку вместе со своими узлами и чемоданами. Все было загажено, как говорят медики, рвотными массами. И самое страшное было в гальюнах, куда надо было входить по щиколотку в блевотине и фекалиях. И все это всплескивалось на очередной встряске судна и норовило угодить на открытые части тела... Наверняка в таких же штормовых условиях перемогали свой беженский путь женщины, дети, старики на врангелевских судах и кораблях.