Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939-1945 - Курт Мейер

Во время штурма Таганрога мы впервые имели возможность наблюдать организованное разрушение города советскими войсками. Заводы и учреждения взлетали на воздух друг за другом. Густые клубы дыма отмечали путь отступления советских войск. Когда мы ворвались в город, то увидели огромные груды сожженного зерна; в Таганроге нам была на практике продемонстрирована политика «выжженной земли». Убегавших на судах топили артиллерийским огнем. Никто из русских на берегу и не думал спасать людей с тонущих судов. Только по приказу Дрешера уцелевших стали спасать и доставлять на берег. На крутом берегу возвышался памятник Петру Великому. Русский царь, сражавшийся за выход и к южным морям, смотрел на тонущие суда.

Было холодно. Ледяной ветер дул с моря и возвещал о скором наступлении зимы. На юге виднелись заснеженные шапки гор Большого Кавказа. Гиганты сверкали, завораживали, и их не трогало неистовство человечества. Мы замерзали; наша форма висела лохмотьями. Зимней одежды не было. План наступления нашей части все еще не был сорван, но новый объект наступления не был определен. Огромная, по-настоящему не занятая нашими войсками территория без всякой системы коммуникаций лежала позади нас. Линии железных дорог тянулись в основном с севера на юг. Мы впервые подумали об обороне.

Под холодным дождем и по развороченным дорогам 20 октября мы двинулись в направлении Ростова-на-Дону. Главный удар наносился 14-й танковой дивизией и моторизованной дивизией «Лейбштандарт», входивших в III моторизованный корпус Макензена. Я безучастно смотрел на остатки русского батальона на обратном склоне высоты у Самбека. Я уже больше не мог читать карту. Буквы расплывались перед моими глазами. Слабость и тошнота мучили меня до такой степени, что пришлось просить дивизионного командира, чтобы меня сменили. Четырех месяцев боев в России хватило для того, чтобы приковать меня к постели. Я больше не годился для боевых действий. Временное командование батальоном взял на себя гауптштурмфюрер СС Краас и бросил его в чрезвычайно тяжелые бои.

Я вернулся в Таганрог, когда уже стемнело. Меня положили в полевой госпиталь с желтухой и дизентерией, сопровождавшейся тошнотой. Тогда свирепствовала эпидемия дизентерии, и она опасно ослабила фронт. Полноценных германских полков и дивизий уже больше не было. Восточный фронт удерживался слабыми остатками некогда сильных боевых частей. Немецкие гренадеры вступали в тяжелейшую битву за время своего существования – они были обескровлены и не готовы к ней. Они видели надвигающееся бедствие широко раскрытыми глазами, выполняли свой долг и ни секунды не сомневались в этом. Они верили в необходимость самопожертвования.

Я покинул полевой госпиталь спустя почти две недели. Я еще довольно слабо держался на ногах, но доложил о прибытии в часть, после чего без особых церемоний был переведен командиром в офицерский резерв и должен был находиться при штабе дивизии. К этому времени дивизия «Лейбштандарт» перешла к обороне к западу от Ростова. Она тесно взаимодействовала с 13-й и 14-й танковыми дивизиями и отбивала все удары советских войск. Район операций III корпуса пролегал через голые поля, и жестокий холод выморозил землю, сделав ее твердой как камень. Было невозможно вырыть окоп или даже оборудовать приемлемую позицию. Погода стала нашим самым жестоким противником.

Мой батальон занял оборонительные позиции и вел боевые действия против 253-й русской дивизии под командованием полковника Охатского, сформированной только в августе на Северном Кавказе. Дивизия была набрана из кубанских казаков, которые не слишком любили советскую власть.

В мое отсутствие батальон стал еще слабее; особенно ощущался недостаток офицеров. 2-й ротой 1-го разведбатальона СС командовал оберштурмфюрер СС Ольбутер. Он получил ранение, однако отказывался покидать свою роту. 3-я рота 1-го разведывательного батальона была поражена дифтерией в тяжелой форме, что еще больше ослабило боеспособность батальона. 1 ноября возле населенного пункта Александровский был ранен оберштурмфюрер СС фон Бюттнер.

Вместе с командиром дивизии я навестил 2 ноября в Александровском своих старых товарищей и присутствовал на вручении Рыцарского креста Герду Бремеру. С удовлетворением я отметил неподдельную радость мотоциклистов в связи с награждением Бремера. Рота заслужила это признание ее достижений.

Мороз сменялся дождем. Вода накапливалась в окопах и в глубоких дорожных колеях и все время заливалась в форменную одежду. Автомобили, пушки и танки увязали в грязи. Гренадеры шли в ней по колено. Снабжение стало почти невозможным и могло обеспечиваться только гужевым транспортом. Машины ползли как черепахи. Потребление горючего и потери боевой техники не соответствовали результатам. Армия утопала в грязи. Потери из-за болезней бесконечно возрастали. Период морозов начался уже в середине ноября. Нам приходилось одну за другой выковыривать из грязи вмерзшие машины и разогревать двигатели, используя дополнительные средства. Мы стали армией-калекой.

Как раз в это время я присутствовал на очень важном совещании в командном пункте в Лаханове. Оно касалось важной роли нефти. Присутствовали генерал-полковник фон Клейст, генерал фон Макензен, Зепп Дитрих и несколько экспертов по нефти. Они были убеждены в необходимости захвата русских нефтяных месторождений в Баку для того, чтобы продолжать войну. В связи с этим взятие Ростова становилось абсолютной необходимостью.

Военнослужащие более низких званий молча слушали, когда приводились цифры производства и потребления нефти, обсуждались потребности в ней экономики и армии. У нас не было необходимых данных и опыта для того, чтобы дать оценку этих выступлений.

Однако с военной точки зрения дело обстояло иначе. Все предостерегали от наступления на Ростов, указывая на большие потери в частях и к тому же на то, что армия была просто не готова к такой операции. Дивизии были обескровлены, недоставало боевой техники, из рук вон плохо обстояло дело с зимней форменной одеждой, необходимой для ведения зимней кампании. Меховые полушубки и шапки доставлялись из Мариуполя с огромными трудностями. Германских солдат невозможно было отличить от русских уже на расстоянии 100 метров. Состояние здоровья военнослужащих также оставляло желать лучшего. Командиры подразделений, частей и соединений оценивали ситуацию с абсолютной точностью, когда говорили: «Мы атакуем, мы возьмем Ростов и будем преследовать советские войска за Доном, но мы не сможем надежно защитить захваченный город».

В середине ноября 11 солдат 2-го батальона 1-го пехотного полка СС были найдены в выгребной яме здания НКВД в Таганроге. Они попали в плен в сентябре и, судя по показаниям гражданского населения, были брошены в яму чекистами живыми.

Решение о наступлении на Ростов было принято 14 ноября. (Немцы наступали на Ростов с 5 ноября. – Рей.) Главный удар должна была наносить с запада моторизованная дивизия «Лейбштандарт», а также 13-я танковая дивизия, с севера – 16-я танковая дивизия. Атака должна была начаться 16 ноября. Однако ее пришлось отсрочить на день, потому что вследствие жестоких морозов не было достаточного количества готовых к операции танков и бронемашин. Мой батальон наступал по дороге через Султан-Салы и сразу же попал под сильнейший заградительный огонь на сильно заминированной и укрепленной местности. Каждую пядь земли приходилось отвоевывать, прилагая беспрецедентные усилия при температуре минус 30 градусов по Цельсию. Дорога на Ростов была отвоевана лишь благодаря исключительному упорству эсэсовцев.