Сталин и НКВД - Леонид Наумов

Проблемы нарком видел в двух сферах: плохая работа следствия и засоренность аппарата НКВД.

Попытаемся разобраться в ситуации. Что не устраивало Ежова (и Сталина) в работе следствия? Трудно ответить на этот вопрос точно, но кажется, что самым острым был вопрос сроков окончания следствия. Для того, чтобы понять, о чем идет речь, мне кажется, надо посмотреть таблицу представления на утверждение Сталина т. н. «расстрельных списков». В 1937 году списки направляли несколько раз в месяц, и интервал между представлениями списков колебался от 4 до 18 дней. В 1938 г. ситуация стала более упорядоченной: списки направляли 1–2 раза в месяц, максимальный интервал составил 37 дней. Одновременно выросла продолжительность ведения следствия. Следует обратить внимание на май 1938 года: 3 мая центральным аппаратом было направлено два списка на 103 человека, а следующие списки поступили только 10 июня. Конечно, у Сталина могло сложиться впечатление, что «все поплыло самотеком и в особенности следствие».

Но кроме сроков следствия, надо учитывать еще персональный состав тех заключенных, по делам которых следствие забуксовало. Пытаясь оправдаться и успокоить вождя, Ежов в июле подготовил на подпись «расстрельный список» на 139 человек, среди них 17 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП(б): Я.Э. Рудзутак, Т. Я, Чубарь, Н.К. Антипов, А.С. Аматуни, А.С. Бубнов, И.М. Варейкис, И.А. Пятницкий, В.И. Межлаук, И.С. Уншлихт, Я.А. Яковлев и А.И. Стецкий, Н.К. Крыленко, Я.И. Алкснис, И.П. Белов, Я.К. Берзин, Я.С. Агранов, Т.Д. Дерибас, П.Ф. Булах, И.М. Леплевский и др. Понятно, что задержка следствия именно по этим делам могла показаться особенно подозрительной.

Второй вопрос — кадры. Конечно, сразу возникает вопрос: почему Ежов взялся проверять дела сотрудников именно 4 отдела? По ним у него были наибольшие сомнения? 4 отделом ГУГБ до 28 мая 1938 года руководил старший майор ГБ Цесарский, а затем старший майор Журбенко. Оба чекиста — не случайные люди на Лубянке. Про Цесарского выше уже говорилось. После отставки Ежов писал «В этот период ЦК ВКП(б) неоднократно обращал мое внимание на то, что меня окружают подозрительные люди, пришедшие со мной на работу в НКВД. В ЦК был поставлен вопрос о снятии Цесарского, мне было предложено убрать с работы в НКВД Шапиро, Жуковского, Литвина».

Тогда становится понятно, почему именно ближайшее окружение Ежова ощущало тревогу: критика началась именно с тех, кто составляли его команду.

Важным, кажется, будет уточнить и роль Жуковского в окружении Ежова. Во время следствия Жуковский дал показания о деятельности т. н. специальной химической лаборатории НКВД на Мещанской улице. «До перехода в состав 12-го оперативно-технического отдела НКВД руководителями этой лаборатории были сотрудники НКВД Серебровский и Сырин. Когда я возглавил этот отдел, начальником лаборатории был назначен мною инженер-химик Осинкин.

По заданию заместителя наркома внутренних дел комкора Фриновского задачей лаборатории должно было быть: изучение средств диверсионной работы, снотворных средств, ядов и методов тайнописи для целей оперативной работы. По распоряжению Фриновского был также установлен порядок пользования указанными средствами для оперативной работы. Оперативный отдел, который желал для своих целей получить, например, снотворное средство, мог его получить только с санкции наркома или заместителя наркома — начальника ГУГБ».

Интересно, что Жуковский честно признался в том, что реальная практическая работа лаборатории началась именно по его инициативе: «выяснилось, что в ее составе было всего два научных работника, оба беспартийных, и никакой серьезной разработки средств для оперативной работы не велось. В связи с этим, при помощи аппарата ЦК ВКП(б), были получены три научных работника — инженер Осинкин и доктор Майрановский, члены партии, и еще один комсомолец, фамилию его не помню. Кроме того, для работы в лаборатории были использованы заключенные профессор Либерман — по зажигательным средствам и инженер Горский — по отравляющим веществам».

Реальный доступ к отравляющим веществам, кроме сотрудников лаборатории, имел капитан госбезопасности Алехин, у которого хранились также и ключи от шкафов лаборатории. Напомним — «северокавказец».

«Один раз, когда — не помню, — вспоминал Жуковский, — Фриновский сказал мне, что в лаборатории у Алехина есть средство, принятие которого вызывает смерть у человека, как от сердечного приступа. Такое средство необходимо, когда нужно уничтожать врагов за границей». Понятно, что «за границей», не в СССР же их использовать против руководителей партии и правительства…

Были проведены эксперименты над осужденными и, как выяснилось, яд действует. Так, по мнению следствия, был отравлен Слуцкий — хотя Фриновский сказал Шпигельглясу именно про «сердечный приступ».

Как можно догадаться, Берия боялся, что его отравят. Всего полгода назад прошел процесс право-троцкистского блока и на всю страну было рассказано, как Ягода пытался отравить Ежова.

Но очень вероятно, что на самом деле боялся и Сталин. Спустя несколько месяцев Фриновский даст показания, что планировалось отравить Сталина: тем более, что «открытое использование прислуги для теракта было не обязательно, прислугу можно было использовать втемную, потому что лаборатория и заготовка продуктов были в руках Баркана и Дагина, они могли заранее отравить продукты, а прислуга, не зная об отравлении продуктов, могла подать их членам Политбюро».

Конечно, что если бы «северокавказец» Алехин, у которого собственно и хранились ключи от шкафов с ядами, по инициативе «северокавказца» Фриновского, передал бы яд начальнику охраны Сталина «северокавказцу» Дагину, то у последнего были бы все возможности организовать смерть Вождя «как от сердечного приступа». Минуя посредничество Фриновского, и Алехин, и Дагин действовать, возможно, побоялись бы. Но в июле-августе 1938 года Фриновский организовать эту «операцию» не мог — он очень своевременно для Сталина был на Дальнем Востоке (см. ниже). Когда же 25 августа он вернулся в Москву, то узнал, что его переводят из НКВД и заменяют Берия. А Берия, приехав в начале сентября в Москву, первым делом уже 13 сентября арестовал именно Алехина, сначала как «немецкого шпиона». Но как же Берия мог найти доказательства, изобличающие Алехина всего за неделю, ведь арестовать начальника отдела центрального аппарата НКВД можно только с санкции Сталина? Очевидно, что дело не в «шпионаже», да и инициатива этого ареста, наверное, не только Берия принадлежит.

Подведем итог. В мае-июне 1938 года Ежов, очевидно, заметил недовольство со стороны Сталина. Но это недовольство было направлено не на то, что нам кажется сейчас реальной проблемой- выход массовых операций из-под контроля, а на другие вопросы. В первую очередь, это срыв сроков следствия по «важнейшим политическим делам» и «сомнительные личности в руководстве НКВД». Причем, у этих сомнительных личностей были «большие возможности по устранению членов Политбюро.

Здесь возникает еще один вопрос. А почему Сталин назначил Ежова наркомом водного транспорта? Официальная версия этого назначения понятна — надо укрепить «важный участок народохозяйственного фронта». Неофициальный подтекст этого назначения тоже был понятен: в апреле должны были закончится массовые операции (что, как мы помним, НЕ ПРОИЗОШЛО), к лету планировалось завершение «большой чистки» (что, как мы помним, в целом было осуществлено). Иными словами, на Лубянке «горячая пора заканчивалась».