Церковь и государство. Две головы власти в России - Ефим Грекулов

Вот, например, расписание стола Волокаламского монастыря, правда, праздничного (8 сентября), сохранившееся в церковных памятниках: «В трапезе скатерти-настилки белые, хлеб кладут осьминки, да калачи целые по солонкам, а шти белые, да рыба двоя добрая – со зваром, и с хреном, или с горчицей, да каша молочная, а квас медвен». На праздник памяти Иосифа монастырский стол составлял: «В трапезе на братью утешение великое, настилки белые, шитые, а калачи белые, а рыбы троя: в сковородах свежая да по сковородам просола добрая двоя, да сельди переяславские, и масляное обои – и пироги и оладьи с медом и квас медвен».

Такой стол был типичен для многих богатых монастырей, особенно тех, кто имел значительную недвижимую собственность и не стеснялся в средствах. Дошедшие до нас два устава о трапезах Троице-Сергиева и Тихвинского монастырей содержат подробное расписание по дням пищи и питья монахов и дают материал для ознакомления с этой стороной монашеской жизни. На этих монастырских обедах и ужинах подавались, между прочим, как видно из уставов, следующие блюда и напитки: «Хлебы белые ржаные и пшеничные, колачи, щи капустные, ботвинья, борщ, уха, лапша молочная, лапша с перцем, каша овсяная гречневая, с головизнами, тертая, с соком, молочная, куличи, блинчатые пироги, пироги с маком и с рыбой, с яйцами и сыром, с морковью, горохом и репой, сиги, лещи, караси, лососина, сельди, щука под чесноком, судаки, осетрина свежепросольная, яишница, яйца, икра, кисель с молоком, кисель с медом, ягоды, изюм, сухари, орехи, оладьи, блины с медом и пр., квас, мед, пиво, сыченое вино».

* * *

Таков был тот разнообразный монастырский стол, которым питались монахи в своем монастырском уединении. Но в действительности монашество не удовлетворялось даже этими уставами и требовало себе дальнейших послаблений.

Послабления делались прежде всего по отношению к тем богатым жертвователям-вкладчикам, которые, уходя в монастырь, «покоя ради», – меньше всего склонны были ограничивать себя в своих привычках. В угоду таким монахам и менялись монастырские уставы. Стоглавый собор посвятил им целую главу (52-ю), чтобы обосновать их права на неподчинение монастырскому уставу: «…Так как в великих честных монастырях стригутся князи и бояре и приказные люди великие… и дают выкупы и села вотчинные, то на них за немощь и старость законов не полагать о трапезном хождении и келейном ядении, а покоити их по рассуждении ествой и питьем». И как «покоила» себя эта часть монашества – видно хотя бы из обличительного письма Иоанна Грозного в Кирилло-Белоозерский монастырь, где он указывает, как устраивались в этом отношении монахи, оказавшиеся в монастыре по своей ли, или по чужой воле…

Еще в церковном правиле, приписываемом митрополиту Иоанну, мы встречаем следующее обличение духовенства, любителей «объядения»: «О горе вам, яко имя мое вас ради хулу принимает в языцех, иное в монастырех часто пиры творят, созывают муже вкупе с жены, и в тех пирех друг другу преспевают, кто лучший творит пир».

Устройство таких пиршеств, да еще в больших размерах, было далеко не единичным явлением. Древнерусские лукуллы из духовенства умудрялись попадать из-за своих беспутных пиршеств «в печать», т. е. в древнерусские памятники, вследствие чего мы и можем восстановить эту сторону церковной жизни.

Исчерпывающая характеристика обжорства духовенства дана митрополитом Даниилом в его обличительных словах: «Почто братие, гордимся и возносимся, и сами себя прельщаем, ища власти игуменства, или епископства, страстни суще и немощни на таковая величества восходити? Для чего мы этого ищем? Для того ли, чтобы есть и пить многоразличная и драгая и сладострастнейшая, или злата и серебра, и многая богатства и имений собирати; или веселиться и прохлождаться, и возноситься, составлять пиры и созывать на обед славных и богатых, и напрасно истощать на тунеядцев монастырские доходы, яже церкви и церковным потребна б и станным и нищим. Мы призираем это, и церковные доходы изъедаем со славными, и богатыми, и тунеядцами».

Иностранец Петрей отмечает, что монахи проводят жизнь в сластолюбии и пьянстве, и что средства, получаемые от эксплуатации церковного имущества, а также вклады постригаемых, служат лишь для суетности, невоздержанности и обжорства. Такие же обвинения бросает русскому духовенству, преимущественно монашеству, и ряд критиков и обличителей церковного неустройства.

Обличитель церковных стяжателей, Вассиан, говоря о господствующих нравах среди духовенства, возвышается даже до публичного ошельмования эксплуататорской роли церкви. «Какая может быть польза, – говорит он, – благочестивым князьям, принесшим все это (церковные богатства) богу, если вы употребляете приношения неправедно, и лихоимственно, совершенно вопреки их благочестивому намерению? Сами вы изобилуете богатством и объедаетесь, сверх иноческой потребы, а братья наши крестьяне, работающие на вас в ваших селах, живут в последнеи нищете…».

Максим Грек в своем слове по случаю пожара 1537 года, написанном из тверского заточения, вкладывает в уста «бога» следующую обличительную проповедь против современного ему духовенства: «Если я у вас на иконе ношу золотой венец, за то в жизни погибаю от холода и голода, тогда как вы объедаетесь, упиваетесь, и в светлые одежды облачаетесь… Вы честные дары доблестных и богатых вельмож расточаете на различные наслаждения душ ваших, на украшение своих одежд, на богатые пиршества».

Имея в бесконтрольном распоряжении «весь покой монастырский, богатство и всякое изобилие», монастырское начальство старалось извлечь все выгоды сосредоточения в своих руках значительных материальных средств.

Не раз цитируемый нами обличитель церковных нравов князь-инок Вассиан так характеризует монашескую жизнь: «Мы, многогрешные и прегрешные иноки, возлюбив иночество и отрешись этого мира и всего, что в нем, носим на себе только образ иночества. В иноческом образе мы строим себе каменные ограды, и палаты, позлащенные узорами, со травами многоцветными, украшаем себя в кельях царские чертоги и берем с мира все лучшее и покоим себя пьянством и пищей, достающейся нам из рук трудящихся на нас. Мы, по зависти, лишаем мирян лучшей пищи; а по справедливости лучшая пища и питие принадлежит мирянам, работающим на нас, не нам, инокам».

* * *

Но было бы неправильно думать, что таково было положение всего духовенства. Так жило и объедалось, конечно, высшее духовенство, а также духовные «дворяне», количество которых было, правда, очень велико. Низшее же духовенство – приходские священники, причетники, низшее монашество – не пользовалось столь большими благами и вынуждено было ограничиваться худшей долей. Это духовенство эксплуатировалось, в свою очередь, своими старшими собратами до такой степени, что оно вело подчас полуголодное существование. По свидетельству Зиновия Отенского пищей для этих монахов-чернорабочих был «хлеб овсян не сеян или класы ржанные толчены, питие же вода и варение имеющих капустное листвие».

Именно из этих кругов выходило бродячее духовенство, представители которого «по миру волочились и жили в миру и не знали, что словет монастырь» и которое затем доставило много хлопот духовному начальству.

Картина «тихого монастырского жития», которую мы обрисовали, является столь типичной для уклона жизни всего нашего духовенства; церковное «объядение» охватывало столь значительные слои духовенства, всех видов, что не упоминать о нем, говоря о нравах русского духовенства, не представляется возможным.