Незнакомка в городе сегуна. Путешествие в великий Эдо накануне больших перемен - Эми Стэнли

Одиннадцатый месяц 1839 года выдался на редкость мягким. Дни стояли озаренные неярким солнечным светом, и земля не замерзала. Цунено, привыкшей к холодному климату Этиго, было странно ходить по грязным улицам в сандалиях в ту пору, когда обыкновенно все переходили на снегоступы. Ее земляки всегда смеялись над столичными жителями, радостно охавшими и ахавшими при виде легкого снежка, едва прикрывавшего землю. Легко восхищаться снегопадом, если потом не нужно разгребать высоченные сугробы. В неменьший восторг уроженцев Эдо приводили тоненькие, словно иглы, сосульки, которые без усилий переламывались пальцами. Судзуки Бокуси писал, что, по сравнению с сосульками его родного края, столичные были такими же «жалкими, как грозное попукивание утки»^[348].

Конечно, легко ерничать, когда ты благополучен, одет по сезону, у тебя налаженная торговля тканями, а зимние месяцы ты проводишь в Эдо, в жарко натопленных домах известных писателей. Практически не имевшую никакой одежды одинокую женщину, встречавшую наступление зимы в продуваемом доходном доме, вряд ли потянет хвастаться своей северной закалкой. Цунено знала, что даже не сможет вернуться домой, если, конечно, захочет, так как горные дороги замело снегом. Кроме того, она и отдаленно не представляла, когда получит весточку от семьи, да и получит ли ее вообще.

За тридцать шесть лет жизни Цунено ни разу не оставалась одна. Она росла среди семерых братьев и сестер; жила в семьях своих мужей, а их у нее было трое; потом, когда отправилась в Эдо, компанию ей составил Тикан. Сейчас она ютилась в маленькой комнате с тонкими стенами и высокой слышимостью; на улицах, по которым она ходила, всегда кипела жизнь – то есть Цунено постоянно ощущала присутствие людей вокруг себя, но людей чужих. По ночам она долго не ложилась спать, изнывая от тоски, доходящей до тошноты, и переводила драгоценный запас бумаги и туши, выводя кисточкой послания родным, которые могли и не ответить. «Я хочу отсюда съехать. Но должно хоть что-то измениться, иначе мне никогда не выбраться из этой комнаты», – писала она^[349].

А наутро она выходила через ворота своего доходного дома, быстрым шагом направлялась в квартал самураев и попадала в еще один, совершенно для нее новый, мир Эдо.

Самураи и их семьи составляли почти половину населения Эдо. Мужчины называли себя воинами и одевались соответственно: носили широкие, не сшитые сверху по бокам штаны с гербом своего рода и цепляли к поясу два меча. Они выбривали макушки, а остальные волосы собирали в блестящий пучок. Это делалось якобы ради того, чтобы надежно прилегал к голове шлем из металлических пластин, хотя на самом деле самураи чаще ходили с непокрытой головой или в конусообразных плетенных из осоки шляпах. Направляясь на торжество или важную церемонию, они выступали военным строем; возглавлял шествие высокопоставленный самурай, единственный ехавший верхом, в сопровождении пеших самураев с копьями, луками и знаменами. Даже когда они выходили по самым обычным делам, то высокопоставленные самураи предпочитали ходить в окружении свиты.

Ни один из этих воинов ни разу в жизни не стрелял, не натягивал тетиву лука, не заносил меч в бою. Великий мир, воцарившийся в Японии при династии Токугава, принес стране долгожданный покой, но лишил самураев возможности отличиться на поле брани. Они уверяли и самих себя, и друг друга, что их предки сражались, и сражались храбро. Они доказывали свое происхождение с помощью родословных – как достоверных, так и фальшивых. Они слушали истории о доблестных полководцах прошлого и учились боевым искусствам в школах. Но в действительности ни сами самураи, ни кто-либо другой не могли знать, как они поведут себя, если их призовут защищать государство и их господина. Тем не менее каждый день они до блеска полировали клинки мечей и соблюдали подобающий внешний вид. Самураи стремились к тому, чтобы придерживаться определенной жизненной позиции: дистанцироваться от грязного мира денег и торговли. В окружении незнакомых людей и вообще на публике они старательно демонстрировали, что в ответ на малейшее оскорбление тут же обнажат мечи.