Гардемарины. Закон парности - Нина Соротокина

— На пожаре опалил, — буркнул крестьянин, неопрятным движением локтей подтягивая порты на большом, мягком, как тесто, животе. — Карету вашу чинить надо, — добавил он степенно. — Тут недалеко кузня.

— Там же постоялый двор, — вмешался первый с носом уточкой. — Вы можете следовать туда верхами, а карету мы пригоним.

— Нет, — твердо сказал Сакромозо. — Я останусь здесь.

Сейчас он очень пожалел, что не уложил деньги и тайную депешу английского министра Питта в обычный дорожный сак. Придется покориться ситуации, не доставать же под внимательным взглядом двух… — он подыскивал слово и уверенно нашел его — двух разбойников тщательно спрятанное золото.

— Я останусь здесь, — повторил Сакромозо, — а вы поезжайте в кузницу и приведите людей. Я заплачу.

Телега с бесчувственным Генрихом неторопливо свернула на проселок.

Целый час пришлось рыцарю торчать в одиночестве в разбитой карете, но когда появились люди с постоялого двора во главе с «носом уточкой», дело сладилось быстро. Пришедшие качали головами, цокали языком, жалея поцарапанную карету, а потом как-то в один миг починили упряжь. Певучую славянскую речь с огромным количеством шипящих звуков Сакромозо воспринимал как музыкальное сопровождение, в котором клавесин слишком дребезжит, а скрипки путают партию.

В отсутствие людей Сакромозо пересыпал золото в наплечную сумку, она отчаянно тянула плечо вниз, а рыцарь изо всех сил старался показать, что она невесома. Зато теперь он мог оставить карету в кузнице без присмотра.

Наутро вопрос настырного крестьянина повторился.

— Что делать будем, барин? — и носом повел эдак нагло.

А черт его знает, что делать? Можно скакать верхами, до Логувского монастыря — здесь не более тридцати верст, а там можно попросить экипаж. Но монахи скареды, просто так не дадут. Конечно, если им заплатить, то они доставят экипаж в Логув. Но ведь обдерут его всего по дороге, а потом скажут, что на них мародеры напали.

— А не согласишься ли ты, милейший, пойти ко мне на службу? Сам видишь, кучер нужен.

Сакромозо остановился на этом с носом уточкой только потому, что тот довольно бойко трещал по-немецки. Акцент, конечно, чудовищный, слова исковерканы, все на уровне «твоя моя понимайт», но ведь действительно все «понимайт» и сам может объяснить, что хочет.

— Ну что ж, можно, — немедленно согласился крестьянин.

— Ты кто?

— Ремесленник. Сапоги тачаю. Зовут Стефан. Как платить станешь?

Вот тут Сакромозо и проявил бдительность. Мало того что Стефан, не торгуясь, принял его условия, прямо скажем, не сулящие особых выгод, он еще посмотрел на рыцаря не столько хитрым, сколько пытливым взглядом. Сакромозо допускал, что простолюдины могут быть хитры и себе на уме, но у этого в лице появилось вдруг другое, умное выражение. И по-немецки затарахтел уж как-то слишком бойко.

— А напарник твой, этот… — Сакромозо показал руками обширный живот, — умеет лошадьми править?

— А как же… В крестьянстве жить — да не уметь.

— А по-немецки как?

— Да мы все одинаковы. Не один год под германцем живем.

— Вот и позови его, пузатого без бровей. Так у Сакромозо появился новый кучер, он даже имени его не узнал, так и звал — по профессии, кучер да кучер, молчаливая бестия, все глазами по дальним углам шарит, прямо не смотрит. Но хоть сам не навязывался на козлы лезть, и то хорошо. Значит, не держал в мыслях непременно ограбить богатого путешественника.

— Едем в Логув. Дорогу знаешь? Безбровый неопределенно пожал плечами, мол, что не знаю, спросим.

— Хорошо бы добраться туда к вечеру. Стрелять умеешь?

— А зачем стрелять? — поинтересовался безбровый.

— Да мало ли… Ладно, гони… Ехали без приключений, если не считать отряда русских драгун, которые остановили их при переезде через реку, чтобы проверить паспорта. До Логува было уже рукой подать. За себя Сакромозо не боялся, но, к его удивлению, у новоиспеченного кучера тоже была проездная бумага. При проверке документов безбровый совсем стушевался и даже занервничал, и Сакромозо понял, что ему есть что скрывать. Скоро и дорожный патруль остался позади, лошади шли ходко.

Вскоре поднялись на высокий, плосковерхий холм, с которого как на ладони видны были и яркий закат, и отражение его в озерах, и лежащий меж двух озер монастырь с высокой толстой башней и крепостными стенами. Еще миг, и видение монастыря скрылось, дорога пошла вниз буковым лесом. Сквозь стволы деревьев медно полыхало небо.

Логувский монастырь принадлежал ордену госпитальеров, или ионитов, как называли они себя на старинный лад. Крепостным стенам и замку было более четырехсот лет, они стояли на земле, принадлежащей когда-то Великополыне, а теперь Бранденбургу, поэтому вполне понятно, что и настоятель, и вся монастырская братия служили верой и правдой не только Богу, но и Великому Фридриху. Но почему Сакромозо, вольный ворон и перекати-поле, уже более пятнадцати лет предан прусскому королю, нужно объяснить подробнее. Если в двух словах: и тот (хозяин) и другой (слуга) принадлежали к великому братству «вольных каменщиков», где нет ни слуг, ни господ.

Вот здесь надо перевести дыхание, надобно найти правильный тон, дабы не впасть в романтическую пошлость, где все розы, грезы, кресты и замки, таинственные символы и эзотерические тайны — это с одной стороны. С другой же стороны автор ни в коем случае не хочет бросить тень на масонство, определив туда если не злодея, то уж во всяком случае не любимого героя.

К термину «жидомасонство» я отношусь примерно так же, как к «жидохристианству», то есть полной нелепице, а тем, кто со мной все-таки не согласится, я посоветую пойти в хорошую библиотеку и заняться изучением материала[11].