Крымские каникулы. Дневник юной актрисы - Фаина Раневская

Подумав об отце, вспомнила его выражение, которое он всегда произносил по-русски: «Черту́[181]к чёрту, и будет совсем хорошо!» Отцу часто приходилось хлопотать о чьем-то правожительстве[182]. Он пользовался большим влиянием, и к нему обращались и дальние родственники, и земляки, и просто знакомые. Отец помогал людям с разбором, но правожительство устраивал всем, кто бы его ни попросил. Он считал это своим долгом. Считал, что еврей обязан помочь еврею, испытывающему гонения за свою национальность. Черта была проклятьем для евреев и благом для полиции. После того как Таганрог вывели за черту, доходы полицейских утроились. На взятки за правожительства полицмейстер Варламов построил для своей любовницы двухэтажный дом на Греческой. Об этом говорили все таганрогские евреи.

Черта исчезла, но антисемитизм никуда не исчез и не исчезнет, пока живы такие люди, как А. М. Некоторые пережитки могут исчезнуть только вместе со своими хозяевами. Такие негодяи, как А. М., устроили погром в Могилеве[183].

19 декабря 1922 года. Симферополь

«У нашей Насти ни дня без напасти», – говорит Павла Леонтьевна. Новая напасть – это борьба с самогонщиками. По всему городу идут облавы. Всякий, кто хочет напакостить ближнему своему, сообщает о том, что он прячет самогонный аппарат. Найденные аппараты разбиваются на месте. Самогон тоже должен выливаться на землю, но выливают какую-то малость для вида, а остальное уносят с собой. Приходили и к нам, несмотря на то что мы никогда не варили самогона. Никто из нас, даже Тата, не умеет этого. Заглянули во все шкафы, под все кровати, разбили (случайно) две тарелки, натоптали повсюду и ушли. Я впервые в жизни услышала, как Тата ругается последними словами. Тяготы закалили нашу некогда тихую Тату. Она стала бойкой и давно уже не лезет за словом в карман.

Никак не могу забыть про фунты, пуды, аршины и версты и научиться считать на килограммы и метры[184]. Странно, что месяцы и дни недели до сих пор не переименовали по примеру французов[185]. В «августе» мне отчетливо слышится контрреволюция[186], а «воскресение» звучит как религиозная пропаганда.

ВЦИК своим постановлением обещает адмиралу Старку[187]и его морякам полную амнистию, если они возвратятся вместе со своими кораблями. Думаю, что никто не вернется.

В Польше актер застрелил президента[188]. Фамилия актера никому из нас не знакома. Я всегда огорчаюсь, когда узнаю, что где-то кого-то убили, но на этот раз мое огорчение особенно велико, потому что убийцей был наш брат актер.

21 декабря 1922 года. Симферополь

Наш друг К. А., перед которым Павле Леонтьевне до сих пор неловко за то, что его «Грешницу» так скоро сняли с репертуара (хотя ее вины в этом нет), рассказал, что пишет революционную пьесу. Мы сначала подумали, что речь идет об очередной «недельке». Так мы называем пьесы, точнее пьески, которые пишутся за неделю, ставятся за неделю, играются неделю и через неделю забываются. Но, когда узнали сюжет и прослушали отрывки, поняли, что пьеса обещает выйти хорошей. К. А. уверяет нас, что пьесу он пишет не для Павлы Леонтьевны, но мне кажется, что он немного лукавит. Написано пока мало, первое действие и начало второго (всего должно быть пять). Пишет К. А. медленно. Он сильно занят, и вдобавок у него манера то и дело переписывать уже написанное. Написано мало, но я уже присмотрела себе роль. Там есть одна маклачка с чудесной репликой: «Да я и до товарища совнаркома доступиться могу!»[189]За эти слова я в нее влюбилась. Побольше бы таких вот революционных пьес и таких революционных драматургов, как наш дорогой К. А.