Уинстон Черчилль. Власть воображения - Франсуа Керсоди

Но Роулинсон застрял по дороге, его дивизия еще даже не выгрузилась, и Черчилль дал знать, что намерен сохранить за собой командование в Антверпене, пока его не сменит компетентное лицо. В тот момент немцы неожиданно перешли в наступление на город, которое с трудом отразили британские морские пехотинцы и бельгийские войска. Первый лорд был на самой настоящей линии фронта, где в тот день довелось побывать корреспонденту итальянской газеты «Джорнале д’Италиа» Джино Кальца Бедоло. Вечером того же дня Бедоло посетил позиции в районе Льерра, юго-восточнее Антверпена, и заметил необычного человека в центре группы офицеров: «Это был еще молодой человек в плаще и кепи яхтсмена на голове. Он курил толстую сигару и следил за ходом сражения под дождем шрапнели, который, должен сказать, был страшен. Он улыбался и казался совершенно довольным». Это, конечно, была показная улыбка, так как положение оставалось крайне тяжелым: убийственный огонь немецкой артиллерии косил ряды защитников, бельгийские войска были измотаны до крайности, и единственными резервами были шесть тысяч «салаг» из двух морских бригад, которые только что прибыли. Не желая бросать в пекло новичков, Черчилль расположил их в глубине обороны, между передним краем и городом. И все это время бельгийские министры находились под чарами магии черчиллевских речей: было решено сражаться до конца, что бы ни случилось…

Генерал Роулинсон сумел добраться до Антверпена только 6 октября к 17 часам. Увы! Он был один, его дивизия еще выгружалась в Остенде. Для бельгийского руководства, ожидавшего, что подкрепления прибудут с минуты на минуту, исход уже не оставлял сомнений: их войска деморализованы, немецкие снаряды рвались в центре города, французы обещанной помощи не оказали, и всего восемь тысяч британских солдат явно были не в состоянии остановить неприятеля. В таких условиях Совет министров и король решили оставить Антверпен. Со стратегической точки зрения иного выхода не оставалось, и Черчиллю пришлось смириться; британцы должны были прикрыть отход, удерживая город до последней возможности. Этим вечером первый лорд в последний раз обошел «свои» три бригады и отбыл в Дувр, передав командование генералу Роулинсону – старому знакомому (тот служил в штабе у Китченера в Омдурмане).

По возвращении в Лондон, утром 7 октября, Черчилль узнал сразу несколько новостей, а именно, что Роулинсон эвакуировал свой штаб в Брюгге, что морские бригады ведут бои на переднем крае и… что у него родилась вторая дочь, Сара. На следующий день на заседании Совета министров его встретили как героя; Асквит вспоминал, что Черчилль находился в отличной форме и был в восторге от своего приключения. А между тем Антверпен погибал под градом тяжелых снарядов, морские бригады оставили свои траншеи, и утром 10 октября бельгийцы сдались, тогда как британцы, избежавшие плена, отступали на юг вдоль побережья. «Бедняга Уинстон очень подавлен, – заметил в тот день премьер-министр, – он полагает, что его миссия ни к чему не привела».

Это не совсем так: задержав немцев у Антверпена еще на семь дней, воодушевленные Черчиллем бельгийцы позволили союзникам перегруппироваться южнее и укрепить всю линию обороны от Кале до Ньюпорта. Благодаря этому северо-запад Франции и даже юго-восток Бельгии кайзеровские войска так и не смогли захватить до самого конца войны, и в результате многие события изменили свой ход. Но консервативная британская пресса смотрела на все другими глазами; получая только самый минимум стратегических сведений и по-прежнему испытывая лютую ненависть к ренегату Черчиллю, газеты исчерпали запас уничижительных слов, ругая на все лады его «частные экскурсии» в Дюнкерк и Антверпен. Так, «Морнинг пост» говорила о «дорого обошедшейся антверпенской ошибке», ответственность за которую лежит на Черчилле; а «Дейли мейл» обличала «показательный пример вопиющей неорганизованности, за которую заплатили многими жизнями». Такие оценки были далеки от истины: «экскурсии» первого лорда всегда предпринимались с согласия правительства и зачастую по просьбе правительства; делать Черчилля ответственным за падение Антверпена значит грешить против истины; а что до «многих жизней», которые унесла эта операция, то потери британцев составили пятьдесят семь человек, что явно не так много в сравнении с шестьюдесятью тысячами убитых на главном фронте, проходившем южнее, не говоря уже о двухстах тысячах погибших у французов… И потом, обе противоборствующие армии еще рыли траншеи, зарываясь в землю от побережья Северного моря до швейцарской границы, мясорубка только начиналась.

Но общественному мнению об этом ничего не могло быть известно, и многие министры потихоньку отдалялись от героя вчерашнего дня: у победы много родителей, зато поражение всегда сирота. Да и разве не понес Королевский флот чувствительные потери за эти два месяца? Три крейсера потоплены у голландских берегов, еще один уничтожен у Лох-Ив, два дредноута пошли на дно у Скапа-Флоу; а за этим последовал еще и обстрел германским флотом Хартлепула, Уитби и Скарборо на восточном побережье Англии. В связи с ростом нападок на него Черчилль подумывает об отставке, считая свое положение пошатнувшимся.

Однако его энергия отнюдь не ослабла: с 8 октября он организует авиационный налет на железнодорожный узел Кёльна и ангар цеппелинов в Дюссельдорфе. Неделю спустя по просьбе французов он распорядился подвергнуть жесточайшей бомбардировке с моря колонны немецких войск, наступавших вдоль побережья, задействовав также морскую пехоту для укрепления обороны Остенде. Эта комбинированная операция была весьма успешной, но престиж Черчилля так и не восстановился. В Великобритании ругали неизлечимую беспомощность правительства и убожество его военной политики. Старый политический лис Асквит прекрасно знал, что надо бросить кого-нибудь на съедение прессе и обществу, но в разгар войны обойтись без Черчилля было решительно невозможно. Оставался только князь Людвиг фон Баттенберг, первый морской лорд, чьи немецкие корни заочно вызывали к нему ненависть в народе… Несмотря на сильный акцент, князь Людвиг, член королевской семьи, был настоящим патриотом, удостоенным многих наград, и Военно-морской флот был страстью его жизни. Но по государственным соображениям или, скорее всего, из политической предосторожности его нужно было убрать, и принц подчинился, подав в отставку 28 октября.

В этой ситуации Черчилль занял двойственную позицию. С одной стороны, он возмущался охотой на ведьм, жертвой которой стал его первый лорд, чьи лояльность и преданность были вне всяких подозрений; с другой – он не мог не заметить отсутствия у принца Людовика того наступательного духа, которого он от него ожидал, и нападки на него могли только усилить его нерешительность и осторожность. Отставка адмирала, таким образом, становилась даже желательной, и очевидно, что первый лорд Адмиралтейства помог ему решиться…[85]С выбором преемника Черчилль не колебался ни секунды: им станет адмирал Фишер или никто! Старому морскому волку было уже семьдесят четыре года, он все еще оставался крайне непопулярен на флоте; король Георг V, считавший его слишком старым и слишком непредсказуемым, дал понять, что не одобряет этого назначения. Но Черчилль решил настоять на своем: лорд Фишер с самого начала войны был при нем серым кардиналом; каждый день, и часто по несколько раз, он бомбардировал его докладными записками, столь же напористыми, сколь и увесистыми, на всевозможные темы, и множество раз навещал первого лорда а Адмиралтействе. «Достаточно хорошо изучив его, чтобы судить о его физической форме и живости ума, – напишет Черчилль, – у меня сложилось впечатление, что имею дело с превосходным двигателем, обладавшим большой физической и умственной силой, который бился в этой старой оболочке». Решено: лорд Фишер станет морским лордом, как к лучшему, так и к худшему.