Короткие встречи с великими - Юрий Федосюк

Приехав с ними в санаторий, я решил не навязываться супругам и обедать отдельно. Это сразу же вызвало протест: пусть я всегда столуюсь вместе с ними. Какой-либо нужды в переводе почти не было, всё являлось само собой, а закусок предлагался широчайший выбор. И каких закусок! Так вкусно я в жизни никогда не питался – при воспоминании слюнки текут. В какой-то праздник старик, бывший сталинский, а до того, как говорили охранники, царский повар, подал к столу торт, в основном из хвороста, в виде русской тройки. Это произведение искусства, выполненное абсолютно реалистически, как скульптура, жалко было разорять.

О чём разговаривали? О том, о сём – мало что помню. Супруги деликатно меня ни о чём не расспрашивали: дескать, что хочешь, расскажешь о себе сам. Гротеволь вспоминал, как в молодости был министром земли Брауншвейг и по неопытности совершал смешные и досадные промахи. Вообще к юмору он был весьма склонен. Говоря об особенностях произношения саксонцев – вместо д они часто произносят т, – вспоминал случай в лейпцигском театре, когда герой, закалываясь в финале, должен был произнести «О, Ende, Ende» (О, конец, конец!), а вместо этого произнес «О, Ente, Ente» (О, утка, утка!).

Вечерами часто играли в микадо – японскую игру, нечто вроде наших бирюлек, только не с фигурками, а длинными палочками; каждую надо было вытаскивать из кучи, не приводя в движение остальные. Меня и жену свою Гротеволь иногда добродушно упрекал в плутовстве. На прощание подарил мне эту игру. Когда я стал скромно отказываться от подарка, сказал с напускной серьёзностью:

– В самом деле, не стоит брать, ведь она мне очень нужна. Некоторые наивные люди полагают, что я управляю государством, но это глубокое заблуждение: на самом деле я день и ночь играю в микадо.

О политике помню лишь два разговора. Однажды Гротеволь изрек такую горькую истину: «Не так сложно подготовить и издать разумный закон. Самое трудное, почти невозможное – другое: добиться того, чтобы этот закон был правильно понят и точно исполнялся всей цепочкой нижестоящих начальников, сверху до самого низа. Иногда убеждаешься: когда закон доходит до исполнения местными властями, то либо от него ничего не остается, либо он превращается в свою противоположность».

В другой раз он посетовал: «Конечно, правильно, что наша молодая Народная армия учится у советской. Но иной раз видишь тут большие перекосы. Зайдёшь в казарму, а там всё оформлено так, будто это не немецкая, а советская казарма».

Говорил, что имеет возможность проверять работу радио ГДР, только включая приемник в автомашине, то есть изредка, но, может быть, это к лучшему: реже расстраиваешься.

Как-то Иоанна, указывая на охранников, с невинным видом сказала мне: «Ваши коллеги из госбезопасности». Я оторопел. Но умница Гротеволь спокойно возразил: «Нет, Иоанна, ты ошибаешься: наш друг никакого отношения к этому ведомству не имеет».

Однажды я, не подумав, спросил, каковы лучшие курорты в ГДР. Гротеволь ответил, что лучшие во время войны разрушены и до сих пор не восстановлены. «Поэтому-то нам и приходится ездить отдыхать к вам в СССР». Я смутился, предположив, что в моем невинном вопросе гость узрел укоризненную подоплёку.

Что-то рассказывая о Максиме Горьком, я похвалил его эпопею «Жизнь Клима Самгина». Выяснилось, что в Германии она совершенно неизвестна, никогда не издавалась в немецком переводе. Я заметил, что это огромное упущение. Гротеволь заинтересовался, записал название и обещал «исправить положение». Не знаю, по этой ли причине или без вмешательства премьер-министра, но роман этот через два-три года в ГДР был издан.

Судьба Гротеволя в период нацизма сложилась своеобразно. Он не эмигрировал и не был заключён в концлагерь, как другие лидеры Социал-демократической партии, но полностью отошёл от политики и занялся коммерческой деятельностью, возглавив какую-то фирму. Когда советские войска пришли в Берлин, он принял деятельное участие в восстановлении на востоке страны своей партии, которая вскоре слилась с коммунистической. Историческое рукопожатие Вильгельма Пика и Отто Гротеволя на объединительном съезде было увековечено на партийном значке – эмблеме Социалистической единой партии Германии: две скрепленные в рукопожатии кисти.

Как-то зашла речь об очках и пенсне. Я сказал, что пенсне у нас давно вышло из моды, их никто не носит. «Как же? – возразил Гротеволь. – А ваш Берия? Он с носа не снимал пенсне». Это говорилось осенью 1953 года, после снятия и расстрела Берия. Кстати, в этот приезд охрана при Гротеволе была сокращена до минимума.

Гротеволь любил музыку, как классическую, так и лёгкую. На «Холодной речке» оказался проигрыватель с долгоиграющими пластинками: мы наслаждались Бетховеном, Моцартом, Чайковским. Кроме того, были французские пластинки с лёгкой музыкой, оставленные, как я выяснил, отдыхавшим здесь незадолго до нас Морисом Торезом. Особо нам всем троим понравился Ив Монтан, вскоре получивший в Советском Союзе широкую известность благодаря радиопередачам Сергея Образцова.

В Кисловодск Гротеволь захватил кинокамеру с цветной плёнкой, научился снимать сам и научил меня. Я немало заснял Гротеволя с супругой, снимал и он меня на фоне Кавказских гор. Приехав, Гротеволь смонтировал кинофильм и показывал его гостям, в числе которых я не был. Один работник ЦК рассказывал, что видел этот фильм и кадры со мной.

В третий приезд Гротеволя, в ноябре 1955 года, я был уже начальником отдела, завален делами и пытался отделаться от очередной бездельной поездки. Но председатель ВОКСа Денисов строго сказал, что Гротеволь просил персонально обо мне и отказать ему в такой пустячной просьбе политически недопустимо.

На обратном пути из Кисловодска в Москву, в поезде, Гротеволь подарил мне свою книгу «Тридцать лет спустя» с дарственной надписью. Я тут же, в пути, прочитал её, что было правильно и уважительно, но указал автору на две или три неточности, что было неправильно и неуважительно, как я понял, по выражению его лица. Кстати, Гротеволь говорил мне, что намеревается написать книгу о положении женщины при социализме, некое продолжение устаревшей книги Бебеля. Выполнил ли он это намерение, я не знаю.

В Гагре Гротеволь иногда принимался рисовать с натуры; рисунки вышли вполне любительскими, даром он не обладал.