Железная Маска и граф Сен-Жермен - Эдвард Радзинский

«Излечивает»! И это — его сын!

Уже вернувшись в армию, Бофор узнал глав­ную придворную сплетню: у сына начался страст­ный роман с Марией Манчини, племянницей Ма­зарини. Людовик захотел на ней жениться... «Нет! Тысячу чертей — нет! — расхаживая по палатке, кричал Бофор самому себе. — Потомок великих королей не может жениться на родственнице без­родного пройдохи. Да и вообще, зачем жениться королям! Если любишь, надо попросту ее ото­драть!»

Он решил поговорить с сыном о его заблуж­дении. Он написал в Париж, попросил аудиенции у Людовика. Но ни аудиенции, ни ответа он не по­лучил. Впрочем, к счастью, ситуацию с женитьбой сына исправил... сам ненавистный Мазарини! Хотя Джулио Мазарини должен был быть в вос­торге от возможности породниться с королем, но премьер-министр Джулио Мазарини был в боль­шом негодовании. Интересы Франции требовали совсем иного брака. Франция вела войну с Испа­нией. Выгодный мир и примирение между домами Бурбонов и испанских Габсбургов могло быть скреплено только браком французского короля с испанской инфантой Марией-Терезией. Именно об этом вел тайные переговоры с Испанией кар­динал. И переговоры обещали закончиться успе­хом.

Состоялось решительное объяснение молодого короля и кардинала. Людовик XIV сидел как раз за этим столом. — Месье Антуан кивнул на стол с ат­лантами. — Он повторял одно и то же: «Я люблю ее и женюсь. Я так хочу». Но сзади него расхаживал кардинал и тоже повторял одну и ту же фразу: «Во имя Вашей славы, сир, Вы не должны...»

Так продолжалось добрых полчаса. Наконец кардинал несколько изменил и расширил текст: «Во имя Вашей великой славы, сир... молит Вас Франция».

И король замолчал. Он покорился. Он рас­стался с Марией Манчини, женился на испанской инфанте... и еще больше возненавидел кардинала! За то, что кардинал увидел минуту его слабости, и за то, что посмел перечить королю. Следствием скучного брака стал знаменитый Пиренейский мир. Испания уступала французской короне бога­тые провинции. В мире произошла глобальная пе­ремена: Пиренейский договор закончил столетнее величие Испании. В Европе остались теперь только две сверхдержавы — Франция и Англия. Мечта Ришелье сбылась. И это сделал его наслед­ник, кардинал Мазарини. И король, ненавидя, был вынужден славить ум кардинала! Но прошло время, и Бофор узнал радостную весть. Сын отнял у кардинала важнейшие дела — внешнюю политику и армию. Кардинал не сопротивлялся, он тяжко болел. И вскоре из Парижа пришло письмо герцо­гини Монбазон. Она захотела первой сообщить любимому столь желанную весть: кардинал Маза­рини умер. Читая письмо, Бофор испытал это счастье воина: он пережил врага! Герцогиня Мон­базон описала Бофору Государственный совет, ко­торый созвал молодой король. Он обратился к Со­вету со знаменитыми словами, о которых теперь говорил весь Париж: «Я пригласил вас сюда, чтобы объявить вам: я беру всё управление в свои руки. Вы будете помогать мне советом, но только... только если я вас об этом попрошу. Отныне я запре­щаю скреплять печатью любой документ без моего на то приказа. — После чего король помолчал и добавил: — Я за многое благодарен покойному кар­диналу, но жизнь идет вперед, господа. И в управ­лении моим государством, моими финансами и моей внешней политикой я буду придерживаться совсем иных принципов, чем покойный кардинал. Теперь у вас только одна задача — стараться по­нять, чего хочет ваш король».

Бофор с гордостью прочел эту речь сына — ма­нифест абсолютной власти монарха.

Правда, в конце письма герцогиня процити­ровала слова мужа («моего великого мудреца»): «И как не надоест им эта вечная круговерть: новый правитель порицает старого! Нет ничего нового под солнцем... И кто прожил день, считай, прожил вечность».

(Герцог уже успел умереть, и, как нередко бы­вает, герцогиня страстно полюбила мужа... после смерти. Теперь он именовался не иначе как «мой великий мудрец». И Бофор теперь не получал ни одного письма без обязательного изречения «моего великого мудреца».)

Бофор был счастлив. Главное свершилось. Пусть после смерти, но Мазарини был повержен, и это сделал его сын!

Двор и армия тотчас поняли: о покойном кар­динале следовало забыть, и побыстрее. Имя Маза­рини исчезло из обихода, и даже королева Анна редко вспоминала о нем. Разве когда надевала зна­менитые бриллианты, завещанные ей покойным любовником.

Людовик демонстративно воскресил столь лю­бимую его отцом роту королевских мушкетеров. Услуги д'Артаньяна не были забыты, и король на­значил гасконца вторым лейтенантом роты воз­рожденных мушкетеров. Первым лейтенантом по традиции был сам король. Так что д'Артаньян стал фактическим командиром роты мушкетеров... Как это было красиво: гарцующие мушкетеры на лоша­дях серой масти... Серебряные кресты на плащах... Их так и прозвали: «серебряные мушкетеры». И впереди роты — наш гасконец с уже серебряными кудрями, ниспадающими на плечи.

Быстро летело время для стареющего Бофора. Умер отец. В Париже умерла королева Анна. Фран­суа стукнуло полвека. Уходили и старели его воз­любленные, удалялись от двора в свои поместья стареющие сверстники. Но неизменным остава­лось его положение. Франсуа де Бофора по-преж­нему держали вдалеке от Парижа. Ему позволили участвовать в непрерывных победоносных войнах, которые вел его сын. Он храбро бился на полях Фландрии... После смерти отца в знак монаршей милости ему передали наследственное звание ад­мирала. Но в Париж по-прежнему не пустили. Его отправили командовать флотилией в Средиземно­морье... В Ливорно он принял командование над жалкой флотилией. С нею он должен был сра­жаться с турками.

Обиженный невниманием сына и своим заб­вением, герцог много пил и во время слишком ве­селых застолий на его адмиральском корабле со­общал собутыльникам... лишнее. Особенно после того, как узнал о смерти королевы Анны. Выросший во времена Ришелье, он, конечно же, знал, что «стены слышат», но сдержаться, увы, было свыше его сил.

До короля стали доходить пьяные разговоры герцога... о королеве и о неблагодарности... некоего высокого лица, обязанного ему рождением).

И вскоре Людовик вызвал герцога де Бофора в Париж.

Франсуа приготовился к последствиям. Он уже был наслышан о новых суровых порядках при дворе. Должно быть, впервые вечный фрондер по­чувствовал некоторый трепет. Он даже раздумывал, стоит ли ехать в Париж. Но поехал. Он слишком хотел увидеть сына. С возрастом в нем все громче говорили чувства отца.

Король жил в Тюильри, но уже началась гран­диозная перестройка маленького замка его отца в Версале. О будущем дворце рассказывали чудеса.

Король пригласил герцога на обед. В час дня Бофора торжественно ввели в столовую залу. Здесь толпились избранные придворные, удостоенные чести наблюдать обед короля.

Вошел Людовик, и вся зала церемонно скло­нилась в долгом и низком поклоне. Бофор был по­трясен. Как изменился сын! Куда делся тот юноша, которого он так хорошо помнил, — неуверенный, затравленно озиравшийся по сторонам, смешно подпрыгивавший, чтобы, будучи высоким, ка­заться еще выше! Перед ним стоял молодой чело­век с беспощадными холодными голубыми гла­зами. Людовик сухо поздоровался. Повелительным жестом указал Бофору на стул за столиком, серви­рованным на двоих.