Пинхас Рутенберг. От террориста к сионисту. Том II: В Палестине (1919–1942) - Владимир Хазан

Обращения к Рутенбергу, сыпавшиеся со всех концов света, вроде бы должны были вселить в него чувство собственной значимости или хотя бы той важной самоуспокоенности и удовлетворенности жизнью, которые дают власть и слава. Нельзя сказать, чтобы он не сознавал себе цену, но чувства самодовольства или почивания на лаврах, к счастью, его миновали.

Самоощущение Рутенберга в 30-е гг. хорошо демонстрирует инцидент с историком и писателем Яковом Яари-Полескиным, автором многократно упоминавшегося сочинения «Pinhas Rutenberg: Ha-ish ve-peulo» («Пинхас Рутенберг: человек и его деятельность») (Tel Aviv, 1939).

Коротко суть его заключалась в следующем.

Летом 1932 г. к Рутенбергу обратился живший в Тель-Авиве Я. Яари-Полескин с предложением описать его жизненный путь как «героя дня» и вообще «героя нашего времени». Решив, по всей видимости, сыграть на обычном чувстве всякого лидера, заинтересованного в том, чтобы добавить несколько ярких красок к собственному облику, Полескин наткнулся на незапланированный отказ. В I: 3-й уже шла речь о возможных скрытых причинах этого отказа, связанных с общей негативной реакцией Рутенберга на интерес к своему прошлому. В его интимной связи с ним существовал ряд табуированных тем, и любой результат их описания как бы заведомо был отрицательным. Очевидно, так проявляло себя недоверие Рутенберга к тем, кто, не имея никаких прав или веских оснований, брался судить о его биографии, ставшей «историческим фактом». Как бы то ни было, ясно одно: те события, героем и очевидцем которых он был, и в особенности связанные со смертью Гапона, предательством Азефа и последующим конфликтом с ЦК, представляли для Рутенберга строго запретную зону, к которой он старался никого не допускать. Полескин, по существу, просил выдать ему пропуск для проникновения в этот сокровенный заповедник.

Не очень уверенно владея русским языком (его письма к Рутенбергу, написанные по-русски, по причине плохого владения их автором языком заменяются здесь пересказом; приводимые цитаты нами подправлены), Полескин убеждал своего корреспондента в том, что он и есть именно то лицо, которое способно адекватно воспринять и понять тайны истории и, как результат, раскрыть «городу и миру» величие и незаурядность рутенбер-говской личности и судьбы. Не зная Полескина лично и не будучи знаком с его книгами (к тому времени тот издал 12 книг), но не испытав на основании его писем большого доверия к просителю, Рутенберг, повторяем, ответил решительным и категорическим отказом.

Дело было, конечно, не только в том, что в Полескине он не ощутил автора, способного к столь серьезному предприятию. Рутенберг не нуждался, и, как кажется, вполне искренне, в дополнительной – отлакированной литературным или историкобиографическим вмешательством – славе. Полагаем, что фраза из публикуемого ниже его письма Полескину – «И Ваше желание содействовать Вашей книгой возможности такой героической роли для меня бесцельно» – с абсолютной точностью выражала его отношение к вопросу об «ergo monumentum». Запретить любознательному Полескину, искренне, наверное, боготворившему обнаруженного «героя дня», да к тому же связывавшему с проектом его жизнеописания некоторые свои финансовые планы, Рутенберг, естественно, не мог, хотя черным по-белому дал понять, что не позволяет ни описывать свою биографию, ни рекламировать ее. Действия, идущие вразрез с этим, он квалифицировал как «поступок, вредный для еврейской Палестины». А фразой о том, что «надо работать спокойно, скромно и без шума», вынесенной в заголовок данной главы, можно было бы вообще выразить несуетливый пафос его каторжного труда последних лет. Вот это письмо в полном объеме (RA, копия):