Одинокие воины. Спецподразделения вермахта против партизан. 1942 - 1943 - Вальтер Хартфельд

«Утром 24 декабря 2-я гвардейская армия и 51-я армия окончательно отбили наступление фашистских войск Манштейна и Гота. Немцы повсюду отступают, и, несмотря на яростные контратаки, их танковые силы отброшены за реку Аксай. Последняя надежда немцев на деблокирование своих войск в Сталинграде только что рухнула навсегда. Час возмездия близок. Наши корреспонденты на передовой сообщают, что фашистам больше нечего есть, их раненые умирают десятками тысяч. В этом районе установился сильный мороз и дуют сильные ветры. 6-я армия потеряла…»

Хайнц и несколько солдат, услышав эти новости, выпили залпом по большому стакану водки. Клаус, желая спасти несколько часов забвения, повернул валик настройки на Берлин. Это было катастрофой. Мужественный голос говорил с волнением о доблестных воинах Сталинграда. В этот вечер в каждом доме немцы, собравшись вокруг традиционного рождественского стола, думают о тех, кто вдали от родины защищает цивилизацию от свирепых большевиков и…

Удар ноги заставил приемник подпрыгнуть. Люди начали ругать Гитлера, генералов, Сталина, красивых женщин, Красную армию и национал-социализм.

Клаус был вынужден накричать на них, чтобы водворить тишину. Что касается ужасно пьяного Большого Мартина, то он бросился в постель, бормоча со слезами в голосе:

— К счастью, мы, по крайней мере пока, свободные люди.

В Рождество, в восемь утра, полковник Брандт поднял коммандос по тревоге. В засаду попал обоз, и Клаус с людьми должны были немедленно срываться с места.

Унтеру Байеру следовало сделать отбор самых боеспособных людей, но они явно не могли держаться на ногах.

Большой Мартин, все еще выдыхавший пары алкоголя, пожелал отправиться немедленно и появился со всем оружием, но без штанов. Его длинные костлявые и волосатые ноги, высунувшиеся из крохотных фиолетовых в полоску трусиков, вызвали гомерический хохот. Понадобилось не менее двух человек, чтобы увести его.

Примерно тремя взводами коммандос тихонько и без большого энтузиазма пошли дорогой в район Добрянки. Они прошли Яролишев, где собрались другие подразделения, чтобы принять участие в операции. Шесть грузовиков с солдатами проехали мимо них как бы в насмешку. Курт Рейнхардт, сидя в первых санях, наблюдал за их отъездом с философским спокойствием.

Вскоре в трех километрах от них головной грузовик подорвался на мине. Когда прибыли Клаус с людьми, шестеро убитых и двенадцать раненых немецких солдат лежали рядком на обочине дороги, в то время как грузовик пылал.

Офицер, командовавший подразделением, бросился к Клаусу, который впервые надел на шерстяной шлем форменную фуражку.

— Господин гауптман… Это в Рождество… ужас…

— Должно быть, потому, что никто не предупредил их, — прорычал Клаус. — Немедленно отправьте в Яролишев раненых и убитых на пригодном грузовике. Вы же и ваши люди присоединяйтесь к коммандос.

— В пешем строю, господин гауптман?

— Ну и что? Согреетесь. Соберите все свои вещи — и в путь.

Колонна выступила. В этот раз ее вел Карл Вернер, который правил первыми санями при помощи очень длинных вожжей, позволявших ему находиться на дистанции в десять метров от головы лошади. Если бы попалась мина, то восемьдесят процентов взрывной силы досталось бы лошади.

Хайнц в последний раз бросил на него взгляд и рассмеялся, наблюдая за необычным темпом передвижения колонны. Затем он замедлил ход, увидев, как несчастные пехотинцы, тяжело дыша и спотыкаясь, стараются поспеть за коммандос.

Понадобился час, чтобы добраться до места партизанской засады. Здесь все закончилось, и солдаты, выжившие после нападения партизан, установили вокруг сожженных машин проволочные заграждения. Лейтенант, с рукой на перевязи, отдал Клаусу честь.

— Девять раненых, десять погибших и семь пропавших без вести, господин гауптман!

— Как это произошло?

— Они стреляли в нас с возвышенности по последним машинам. Затем, во тьме, сомкнув ряды, мы попали к востоку на минное поле: именно там нас поджидали партизаны. Потом им удалось блокировать три последних грузовика, живая сила которых вынесла на себе основную тяжесть боя и понесла самые большие потери, конечно.

— Сколько времени это продолжалось?

— Четверть часа, двадцать минут… Не знаю.

— Вы можете показать, где их стрелковые позиции?

— Могу, некоторые. Но если хотите, можете расспросить солдат.

Коммандос снова помогли погрузить раненых и убитых, прошли мимо апатичных, дрожавших от холода солдат. Это было действительно жалкое зрелище, и Хайнц попросил Людвига выдать им шнапса, который всегда держал при себе повар.

Потом подошли подкрепления, и Клаус с егерями, которым здесь делать было нечего, отправились на запад искать следы партизан. Пришлось расстаться с лошадьми и санями, которых оставили под охрану солдат и одного егеря.

Клаус руководствовался отметками огневых точек, сделанными офицером. Снег, еще мягкий, проваливался под ногами, и это сильно затрудняло движение. Менее чем через километр передовой дозорный дал знак, что обнаружил странную вещь. Егеря рассредоточились и начали медленное продвижение.

Перед уходом партизаны взяли на себя труд оставить большое полотнище, на котором корявыми буквами было написано: «Сталинград».

Хайнц схватил автомат и дал длинную очередь.

Клаус пытался определить маршрут партизан по карте, разостланной перед ним. Они должны были снова уходить в те проклятые болота, которые егеря обнаружили осенью.

Клаус с пятнадцатью егерями был абсолютно не готов углубиться в этот район, особенно днем. После некоторых колебаний он обратился с просьбой к полковнику Брандту дать приказ о возвращении.

В двадцати минутах хода отсюда находилась деревня. Клаус решил пройти к ней. Не видя никого на главной улице, егеря начали проверять избу за избой. В каждом доме грелась семья, и при виде солдат все ее члены становились спиной к стене и поднимали руки вверх. Клаус и Курт Рейнхардт, войдя в один дом, с удивлением увидели, что все члены семьи выстроились не у печки, но сгрудились на некоем подобии старого ковра в углу дома.

Стонала одна женщина, и Клаус, несколько заинтригованный, подошел ближе. Очевидно, происходили роды, и развязка была близка.

Пожав плечами, он собрался уходить, но внезапно обернулся и посмотрел более внимательно. В тот же момент рядом с ним оказался Рейнхардт.

— Выстрелы из деревни Воржны, — пробормотал себе под нос Клаус. — Рейнхардт, сбегай приведи ко мне двух-трех парней.

Через несколько секунд на подмогу прибыли Людвиг и Ха-Йот. Рейнхардт выгнал всех обитателей дома наружу, сорвал ковер, на котором была оставлена женщина, и, как ожидалось, они увидели крышку погреба.

— Можешь идти, Рейнхардт. Они наверняка не станут прятать в этой крысиной норе крепких парней.

В сырой темноте подполья лежали пять человек, видимо тяжело раненных. Их вытащили без особой осторожности. Последним оказался немецкий солдат. Он был связан.