Ледяной смех - Павел Северный

Монахиня, погасив свечу, вскрикнула. Подняв руки и разведя их над головой, начала отрывисто бросать четкие слова:

— Его именем говорю с вами, овцы господни, чистые разумом и сердцем. Именем Алексея, царского отрока. Молится он за вас в потайной обители, в глухом месте сибирской тайги. Внемля его молитвам, крепите в себе великую силу веры и преданности власти царя земного, коим, по воле божьей, царевич Алексей, ради вашего спасения, наречет себя вскорости государем всея Руси.

Громко запевший хор заглушил дальнейшие слова монахини, а толпа в зале рухнула на колени, подпевая хору. Монахиня со страдальческим выкриком упала на пол, распростерши руки, и стала похожа на черный крест.

Замерли в зале последние выпевы псалма. Светлана Ивановна с помощью женщин подняла с пола монахиню, усадила в кресло, покрытое серебристой парчой. Монахиня пристально вглядывается в людей. Стоящие возле кресла, не выдерживая взгляда, опускают головы.

Монахиня неторопливо сняла с головы клобук. Из-под черного шелкового апостольника на лоб выбилась прядь золотистых волос. Положив клобук на пол, она достала из него голубой платок и, развернув его перед толпой, постелила на коленях.

Светлана Ивановна подала монахине зажженную свечу.

— Ради спасения отечества своего несите посильную мзду царевичу отроку. Плат сей его. Плат с царским вензелем. Лобызая его на моих коленях, проверяйте свою твердость веры в вечность царской власти на земле русской, без коей утонет она в крови, проливаемой в междоусобной брани.

Помолчав, монахиня, держа свечу в руке, прошептала:

— Братья и сестры во Христе, испытайте свою верность огнем свечи восковой. Вот эдак.

Монахиня опустила ладонь над огнем свечи. Она улыбалась.

— Проверяйте свою благость на жертву посильную царевичу.

Люди, крестясь, целовали голубой носовой платок на коленях монахини, держали ладони над огнем свечи, обжигая их; торопливо клали в клобук золотые монеты, кольца, броши с драгоценными камнями, а монахиня, не спуская глаз с каждого, монотонно выговаривала:

— Достоин!

Но вот один положил в клобук пачку романовских денег, монахиня тотчас вышвырнула их на пол и зло на провинившегося кышкнула, как будто отогнала курицу. А оторопевший жертвователь растерянно встал на колени. Вынимая из кармана поддевки золотые монеты, он от волнения рассыпал их на пол.

Клобук скоро наполнился золотом и драгоценностями. Монахиня продолжала шептать:

— Достоин, достоин.

Верноподданные жертвователи, исполнив христианский долг, выходили из зала со слезами умиления. Обожжённые над огнём свечи ладони смазывали постным маслом из блюдца, стоявшего в прихожей на столике. И все были благодарны за такую заботу Светлане Ивановне, Жертвователи, молча, все еще в угаре увиденного и пережитого припадка фанатизма, разъезжались по домам. При этом старались не думать, не подчиняться сомнениям.

От ворот чихаринского дома отъезжали тройки и пары. Никого в городе это не удивляло, ибо всем было известно, что хозяйка женщина высокого благочестия и худа от ее моления никому не будет…

4

Полковник Старцев после драматического для себя посещения кабинета верховного, не сомневаясь в крутом характере адмирала, вплотную задумался о сохранности на своих плечах полковничьих погон.

Передав начальнику контрразведки все сказанное Колчаком, убедил его дать чинам разведки право на чрезвычайные действия, означающие расстрел виновных, не способных держать язык за зубами, на месте, без суда и следствия. Распространение любых злостных слухов приравнивалось к тяжким политическим преступлениям против власти сибирского правительства и верховного правителя.

В свою очередь, комендант города, также не лишенный честолюбия и заботы о своей карьере, подчиняясь контрразведке, дал согласие на совместные действия, Чинам из отряда офицеров для поручений он отдал приказ действовать сугубо самостоятельно и о самых незначительных сведениях докладывать ему лично.

Прошло три дня. Слух о живом царевиче в городе не стихал. Иностранные журналисты, с согласия своих миссий, передали о слухе за границу. Колчак свирепствовал. Нищие на папертях именем царевича вымаливали подаяния. Священники, осаждаемые назойливыми вопросами прихожан, не зная что отвечать, помня о политических строгостях разведки, добивались твердого разъяснения от епископа Селиверста. Престарелый владыка, горячий по характеру и быстрый на руку, не зная, что ответить просителям, особо ретивых выгонял от себя посохом. Сознавая свое высокое положение главы церкви, он уже надумал испросить совета у Колчака, но, на свое счастье, догадался сначала побывать у генерала Дитерихса.

Вернувшись со свидания с генералом, епископ, проявляя присущую ему ретивость вмешиваться в мирские дела и надеясь оказать властям посильную помощь, отдал повеление настоятелям церквей: разъяснить с амвона православным, что слух — выдумка, а потому никакого значения не имеет.

Пользуясь правом на чрезвычайные меры, контрразведка действовала привычным способом. По ее приказу на папертях значительно поубавились нищие. В тюрьмах было расстрелено немало воров.

Весть о расстрелах подействовала отрезвляюще только на обывателей. Но слух продолжал волновать купечество, людей, причастных к монархическим кружкам. Контрразведка об этом знала, но вынуждена была, затыкать нужные ей рты, сохранять осторожность, ибо среди омских монархистов были персоны, за коих перед Колчаком могла заступиться английская миссия.

5

Поручик Вадим Муравьев перед дежурством в комендантском управлении зашел на Атаманской улице в популярную кофейню Зон.

В просторном зале, переполненном посетителями, он все же нашел свободное место за столиком, занятым сильно выпившими двумя молодыми людьми, один из которых был одет с претензией на моду.

Молодые люди, склонившись над столиком, разговаривали то вполголоса, то шепотом. Сев на свободный пул, Муравьев оглядел сидевших.

— Добрый вечер, господа. Надеюсь, не помешаю?

— Милости просим… У нас свой разговор, — ответил одетый по моде. — Так вот, Степа, я ведь вразумляю тебя о чем? — продолжал он.

— Да ты ясней. Не пойму, понимаешь, о чем намек подаешь? Монашка-то тебе кто?

— Как кто? Не моя она. Обыкновенная монашка.

— Из тутошного монастыря?

— Да нет. Приезжая, видать. Праведница. Понимаешь, от нее эта суматоха завелась.

— Да какая суматоха-то?

— О господи! Ты уясняй, Степа, сделай милость, уясняй!

— Сам видал монашку?

— Да я о чем и толкую. Сам насладился. Картинка из себя. Ежели бы не ряса на ней. Да что говорить. Картинка. Понимаешь, все, глядя на нее, молятся, а я гляжу на нее с помыслом о грехе. Горит у меня разум от мысли эдакую бы полабызать. Ладно, после доскажу, а сейчас выпьем.