Пляска смерти. Воспоминания унтерштурмфюрера СС. 1941-1945 - Эрих Керн

В Кисловодске я случайно познакомился с рядом профессоров Ленинградского университета, главным образом медицинского факультета. Их эвакуировали ранее из Ленинграда на Кавказ, вероятно желая не допустить, чтобы эти представители российской интеллигенции оказались в наших руках. Однако, по иронии судьбы, все они теперь усердно трудились в немецких военных госпиталях. Все эти люди, уже в годах, были серьезными учеными; многие из них в свое время учились в Германии или Австрии. Истории, которые они рассказывали о ситуации в Ленинграде, напоминали самые мрачные страницы Достоевского.

Город был плохо обеспечен продовольствием, и голод наступил уже через несколько недель после начала германской осады. Ели все: собак, кошек, мышей. Были отмечены случаи каннибализма, как в Поволжье во время страшного голода 1921 г. Смерть близких долго и тщательно скрывалась, чтобы получать за умершего лишний паек; на ослабевших или больных, отважившихся выйти на улицу, могли напасть стаи изголодавшихся детей или подростков. С упавших на улице снимали одежду и обувь. Хоронить их, согласно строгому приказу, обязаны были управляющие тех домов, рядом с которыми находили умерших.

А вот склады НКВД всегда располагали достаточным количеством продуктов питания; хорошо отоваривались также партийные чиновники, ответственные за поддержание в городе порядка.

Когда наконец первые поезда с эвакуированными ленинградцами стали покидать умиравший город (сначала людей перевозили через Ладожское озеро по Дороге жизни. Поезда в осажденный Ленинград стали ходить только в феврале 1943 г., после того как наши войска в январе 1943 г. пробили узкий, 8 – 11 километров, коридор. – Ред.), на всем пути их движения вдоль железнодорожного полотна лежали голые трупы. Умиравших в дороге просто выбрасывали из вагонов, избавляясь таким путем от неприятных попутчиков, коими были мертвецы, и освобождая места для живых.

– Это был чистый ад, – рассказывал пожилой профессор, прикрывая трясущимися ладонями лицо. – Не знаю, откуда у нас взялись силы все это вынести и выжить. А ведь в действительности было совсем не трудно обеспечить город всем необходимым. (После того как блокада города замкнулась, а основные железные дороги, ведущие к Ленинграду, перерезаны немцами, то, что было сделано для обеспечения города, выходит за рамки как человеческих возможностей, так и беспристрастного описания совершенного нашими людьми подвига. Профессор лжет. – Ред.) Но проще было уморить нас голодом. Только привилегированные и армия имели всего в достатке, а нас приговорили к смерти… ужасной смерти.

Большинство профессоров оставили своих родственников на кладбищах Ленинграда. Расстался я с учеными под впечатлением от их рассказов. В сравнении с подобными переживаниями самая яростная схватка на поле боя уже не казалась такой страшной.

Я бродил по городу без всякой определенной цели. На каждой улице из разместившихся в полуподвальных помещениях кафе и баров доносилось мелодичное треньканье балалаек. Раненые немецкие солдаты прогуливались по главной улице под ручку с кавказскими девицами или медсестрами, норвежками и фламандками. В вечерних сумерках я увидел сквозь широко распахнутую дверь русской православной церкви мирно мерцавшие внутри свечи. Помедлив секунду, я вошел в храм. Несколько верующих, пожилых мужчин и женщин, стоя на коленях на каменном полу, тихо молились.

Бог возложил на нас, немцев, великую миссию – в это я глубоко верил – трудную, но благородную. Лишь бы только мы это осознали и были ее достойны. Лишь бы великодушной германской нации хватило сил справиться с этой задачей. Лишь бы кровь, пролитая миллионами немцев, способствовала скреплению вечной дружбы с освобожденными нами народами степей и гор на благо всего человечества. (Комментировать подобные высказывания трудно. Благими намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. В данном же случае благие намерения, согласно планам Гитлера и Розенберга, касались лишь германского народа, остальные (кто меньше, кто больше) должны были стать расходным материалом (или просто удобрением, если не попадали в категорию людей, как евреи) для строительства очередного «рая на земле» – тысячелетнего рейха – для людей арийской расы: германцев и онемеченных, «очищенных от примесей» других народов. Характерна схожесть в лексике (и практике) с агитпропом строителей другого «рая на земле» – «соединившихся пролетариев всех стран». – Ред.)

Я вошел в небольшой и скромный ресторан, где играла типичная мусульманская музыка. Ее заунывная, тягучая мелодия отпугивала немецких солдат; и посетители были представлены почти исключительно местными жителями. Незнакомый капитан люфтваффе попросил разрешения сесть за мой столик. Постепенно мы разговорились.

– Меня, знаете ли, одно очень тревожит, – сказал он в процессе беседы. – Я только что вернулся из краткосрочного отпуска. У моего тестя на западе Германии завод по производству боеприпасов. Работают главным образом женщины из России… в основном украинки. Все живут в бараках, обнесенных колючей проволокой. Этих несчастных женщин – многие из них приехали в Германию добровольно, соблазнившись заманчивыми обещаниями вербовщиков, – держат взаперти, как заключенных, и выводят на работу под конвоем… Какое-то всеобщее безумие… Я старался растолковать нашим… хотел, чтобы они поняли, но все напрасно – как об стенку горох.

Обстоятельства сложились так, что через некоторое время я оказался в Ногайской степи, которая граничила с калмыцкими степями на севере и с Каспийским морем на востоке и находилась севернее Моздока и Ачикулака. Мы стояли в селении, основанном армянскими беженцами-переселенцами, которые занимались ковроткачеством. В период нашего пребывания здесь по соседству был расквартирован казачий полк, храбро сражавшийся на нашей стороне против общего врага.

Мне посчастливилось провести несколько часов с командиром полка, и это общение подействовало на меня как живительная влага. Этот шестидесятилетний полковник из Восточной Пруссии был подлинным кумиром казаков. Он обращался с каждым из них как с ровней, и они готовы были пойти за ним хоть в огонь. Полковник видел в них подобных себе людей, и они в свою очередь уважали его не только как командира, но и как Человека с большой буквы. Много позже я слышал, что этот полк, прикрывавший отход германских частей, был полностью уничтожен до последнего человека. (Вероятно, автор общался с фон Панвицем (правда, тому было не шестьдесят лет, а сорок семь, и родился он не в Восточной Пруссии, а в 1898 г. в Силезии), действительно организовавшим казачьи формирования в составе вермахта (на Северном Кавказе полк, затем дивизия, в конце войны корпус). Воевали эти формирования в основном не на фронте. Немцы посчитали более целесообразным использовать коллаборационистов-казаков против партизан, особенно в Югославии и др., где эти части особенно прославились тем, что поголовно (и многократно) насиловали женское население сел и городков Хорватии (в партизанских зонах). Православных сербов «казаки вермахта» притесняли меньше. Автор, вероятно, что-то слышал и о том, как этих казаков (вместе с семьями) в конце войны взяли в плен в Австрии англичане, после чего выдали на расправу советским органам. Надо отметить, что Гельмуту фон Панвицу ничто не угрожало и его англичане выдавать не собирались. Однако он добровольно пошел со своими казаками в советский плен, где в 1947 г. был казнен. – Ред.) Но в описываемое время никто еще и не помышлял о каком-то отходе. Только что под натиском наших войск пал Нальчик, столица Кабардино-Балкарской Автономной Республики (немцы заняли город 28 октября. – Ред.).