Изольда Извицкая. Родовое проклятие - Наталья Тендора

…

И начались у нас репетиции самостоятельных отрывков. Я ведь, Славка, запарилась, честное слово. А у меня лично нет своего отрывка, все меня ребята приглашают к себе. Когда после мастерства пошли с Артуром попить в буфет, то ко мне подошел с нашего курса Валька З. и со слезами на глазах стал умолять меня, чтобы я согласилась играть с ним в отрывке из «Вишневого сада» — Аню, а он Трофимова. Я не могла отказать, хотя это для меня был уже 5-й самостоятельный. Отрывок, а это очень много, потому что все роли трудные. Но отказать было нельзя, потому что он просил слезно ему помочь, ибо он находится в институте на «птичьих правах», его ведь отчислили, а потом с грехом поставили трояк и оставили, теперь ему как никому нужно много и сильно работать. А с ним приключилось дело: он на днях попал в какую-то грязную историю, его избили так, что он лежал несколько дней в больнице, теперь он много пропустил, приходится не только наверстывать, но еще и показываться в соответствующем свете, чтобы хотя бы тройку оправдать. Ну, он мне все это объяснил, и я не могла ему отказать, ибо это с моей стороны было бы великое свинство, если бы отказала. А потом, Славушка, репетировали с Артуром «Доходное» — ничего не выходит. Видно другой отрывок «Из доходного» — так этот идет чудно. С Астрой играем, она Юленьку, а я Полиньку. Самочувствие такое, как надо, по-нашему правильное.

Но самое главное — это «Медведь». Славка! У меня так разыгралось настроение после этой репетиции, что даже когда возвращалась домой, я, не смотря на дождливую погоду, с Таллисом шли до остановки трамвая, а доехали почему-то необыкновенно быстро до дома. А дождь сильный, но мне даже и погода по душе была, Славушка, так чудно прошла репетиция. Сначала у нас с Таллисом ничего, ну ничего не выходило, особенно у меня в первой половине, это очень трудный образ (Славушка, сейчас по радио передают вальс Хачатуряна из «Маскарада» — великолепный, он мне почему-то напоминает нашу вечернюю Оку, помнишь мы с тобой сидели над Окой на бревнах, помнишь, родной. Как мне еще хочется так посидеть вместе, только вместе. Любимый.) Но продолжаю. Но вторая половина у меня вдруг загорелась, и уже не сидела на месте, меня носило по мастерской, во мне уже сидел какой-то бес… Мы могли так репетировать до ночи, но был уже 9-й час…

…

А потом Таллис меня провожал до трамвая, и мы откровенно с ним болтали, он мне еще давно рассказывал о себе, о своей семье. Он — латыш, и мать его очень предана своей вере, она против того, чтобы Таллис был не только комсомольцем, но и артистом, особенно она не хотела его отпускать в Москву, она хотела сделать из него просто хорошего семьянина. Но он не из таких. Но сейчас дорогой он мне рассказал о себе, как ему трудно, она ведь ему не помогает, как тяжело без денег. А потом говорили о тебе, он расспрашивал, что ты сейчас делаешь и где будешь работать. Я ему сказала, что мы со Славкой поженимся, он сказал, что так и должно быть, но только, говорит, нужно, чтобы он там работал, чтобы ему не приходилось разлучаться с тобой надолго. Хороший он, честный и главное культурный. Вот я не знаю почему, но на курсе я могу довериться (конечно, не во всем) только Юльке да некоторым ребятам. Знаешь, Славушка, ребята чуткие, сразу все поймут, а девчата завистливы. Ей-богу. А Юлька очень хорошая, я ее зову «Бархатные реснички» — у нее такие они пушистенькие-пушистенькие и кажутся бархатистыми.

…

Здравствуй, гадостный! Опять пишу, но уже утром. Ты меня здорово разозлил, зашла на почту и мне подают от тебя тоненькое, как скелетка, письмо. Правда, я знала, что ты такое пришлешь письмо (ты звонил), но не легко предполагать подобные его размеры. Ты — гадостный! Славка! Ты легко поддаешься… А вдруг тебе насплетничают, ты, значит, сразу поверишь? Да? Ведь я пишу тебе каждый день.

…

А ты пишешь «сколько лет, сколько зим…» или «Да! Бывают злые шутки… да еще в жизни» — я тебе за эту фразу так в ухо влеплю, когда приеду, что забудешь ты навсегда подобные мысли. Славка! Зачем ты меня обижаешь? Разве я буду над тобой шутить, да еще зло… Нет! Честное слово, ты не подумал, когда отправлял подобное письмо. Сознайся, не подумал?

Но когда пишешь даже такое короткое, то думай и гляди вперед, а живи именно тем, что есть, это настоящее уже завтра будет не таким. Ясно?

…

Я не очень стала любить речь, а сейчас читаем прозу — такая «проза»? Главное, ни у кого ничего не получается (а еще эта Марина Петровна: хорошая она, но сумасбродка великая). Вот! А потом будем петь… А потом, наверное, нет!

Я ведь агитатор, сегодня в 5.20 будет семинар для агитаторов, просвещать нас будут.

* * *

29. IХ.52

…

Говорят, что беззаботность — это великая вещь для души. О да! И многие говорят, что во мне это есть. А в душе у меня творится… короче, беспокойство за тебя…

Твоя Изка.

* * *

30.09.52

Изуленька! Родная, Здравствуй!

Ну вот дождался я письма, в котором ты ответила на интереснейший и своевременный вопрос. И очень хорошо, что люди подсказали мне задать тебе его, который выглядит теперь иначе и, может быть, укажет правильный наш путь, как дальше быть? Мне кажется, что я тебя стал по-другому понимать, как раньше, еще в начале нашего знакомства (я говорил об этом). Сейчас ты подтвердила мои предположения, которые похоронил с большим трудом я там, еще в Дзержинске. Ну, а сейчас они опять передо мной. Тебя я понял очень хорошо, Изулик. Что ж я могу тебе ответить, Изонька, представь себе — не знаю. Лишь только повторить опять все то, что думал прежде, как смотрел на жизнь и представлял себе любовь и дружбу двух людей. Добавить больше ничего я не могу. Об этом говорилось много, очень много — могу сказать еще одно, что ты меня не поняла, что очень жаль. Таким, какой сейчас, я останусь навсегда, и думать больше не хочу об этом, что предлагаешь мне ты. Ведь о себе, Изулька, я тебе подробно рассказал, пора бы знать тебе не только внешне, но и внутренне меня. А комментарии твои, Изулик, «удачно» бьют меня. Странно?

Бесспорно, очень много мыслей твоих я разделяю, но… далеко не все.

…

Ну вот, Изуленька, как будто все. Все новости свои тебе рассказал. Как никогда, с тобой мне хочется сегодня говорить, и если бы не диплом, то был бы я на полпути уже к тебе. На путь же малодушный я не встану никогда, пока не вижу я способностей в себе к нему.

Неужели у нас с тобой, Изулик, все было сном, а письмо твое явилось пробуждением.

Письмо твое серьезно!!

До свидания, Изонька!

Целую тебя крепко, крепко, ведь больше никого я не могу так целовать. Ты ведь единственная у меня.

Всегда твой Славка!

…

* * *

30.09-1.10.52 г.

Вот уже 12-й час и как всегда я не могу не написать тебе, иначе я не усну. Родной мой! Мне очень и очень сейчас не по себе, дело в том, что дело с той неделей, когда я пробыла в Ленинграде, все еще тянется. А тянется оно потому, что декан сейчас у нас не настоящий, а просто его заменяет, и он не знает, как поступить. Сегодня он меня встречает и говорит, что я вам не верю, потому что некоторые говорят, что вы ездили неизвестно куда: ну, а я говорю, что последний выход поговорить ему с Б. В. Он согласился.