Второе убийство Сталина - Елена Прудникова

Н. Хрущев: «Сталин рассказывал: "Мы готовили себе обед сами. Собственно, там и делать-то было нечего, потому что мы не работали, а жили на средства, которые выдавала казна: на три рубля в месяц. Еще партия нам помогала. Главным образом мы промышляли тем, что ловили нельму. Большой специальности для этого не требовалось. На охоту тоже ходили. У меня была собака, я назвал ее Яшкой Конечно, это было неприятно Свердлову: он Яшка и собака Яшка. "Так вот, — говорил Сталин, — Свердлов, бывало, после обеда моет ложки и тарелки, а я никогда этого не делал. Поем, поставлю тарелки на земляной пол, собака все вылижет, и все чисто. А тот был чистюля". Мы опять переглядывались. Мы сами прошли кто — крестьянскую, кто — рабочую школу и не были изнежены каким-то особым обслуживанием. Но чтобы не помыть ложку, тарелку или чашку, из которой ешь? Нас это удивляло[42]».

Ф. Волков: «Угол комнаты, где ютились Сталин и Свердлов, был забит капканами для ловли зверей, рыболовными сетями, другими рыболовными принадлежностями. Чтобы не дежурить по очереди на кухне, Сталин специально делал обед несъедобным. Иногда он отбирал тарелку с супом у Свердлова. Естественно, это вызывало протесты Я. М. Свердлова. К этому присоединялась тяжесть, грубость характера И. Сталина, его нетерпимость к другим. Видимо, они были накалены до такой степени, что Сталин подговорил уголовников-ссыльных организовать покушение на Я. М. Свердлова, и те бросились на него с ножом. Спас ссыльный Борис Иванов. Он, будучи человеком большой силы, во время нападения уголовников на Я. М. Свердлова схватил тяжелую скамью и обрушил ее на головы нападающих. Те в панике бежали»[43].

Курейка — совсем крохотное поселение. В то время в нем было 8 домов, в которых проживало 67 человек: 38 мужского и 29 женского пола, то есть по 8–9 человек в избе. Местное население, в основном остяки, занималось охотой и рыболовством, среди них не было ни одного грамотного.

Сначала ссыльные жили в одном доме, что говорит о приличных отношениях между ними. Но вскоре разошлись, да так, что и не общались друг с другом. Что произошло? Не принимать же всерьез утверждения, сделанные неким ссыльным двадцать лет спустя со слов бывшей квартирной хозяйки Сталина, что «Есиф Якову в суп плевал» или что Сталин назвал собаку Яшкой и давал ей вылизывать тарелки. Никита Сергеевич еще много чего порассказал — и то, что Сталин в начале войны неделю с перепугу на даче сидел, и то, что он воевал по глобусу — а они с членами Политбюро все только «переглядывались». Кстати, собаку Сталина звали не Яшка, а Тишка… Что же касается истории с покушением уголовных, которых разогнал чудесной силой мгновенно переместившийся на 200 километров ссыльный Иванов, то ее автор — тот же г-н Волков, который беседовал с духом Молотова. Ну работает человек по сверхъестественным явлениям, специализация у него такая…

Свердлов же писал жене общими словами: «Со мною грузин Джугашвили, старый знакомый, с которым мы встречались в ссылке. Парень хороший, но слишком большой индивидуалист в обыденной жизни. Я же сторонник минимального порядка. На этой почве нервничаю иногда». Это писалось в марте. А в мае — июне пошли уже несколько другие письма: «…что печальнее всего, в условиях ссылки, тюрьмы человек перед вами обнажается, проявляется во всех мелочах… С товарищем теперь на разных квартирах, редко и видимся…». «Со своим товарищем мы не сошлись характерами и почти не видимся, не ходим друг к другу». И затем, опять жене: «Ты же знаешь, родная, в каких гнусных условиях я жил в Курейке. Товарищ, с которым мы были там, оказался в личном отношении таким, что мы не разговаривали и не виделись». Питерский рабочий Борис Иванов, тоже бывший в ссылке в Туруханском крае, вспоминает, что Свердлов говорил ему: «По прибытии в ссылку я поселился в его хижине, но вскоре он не стал с мною разговаривать и дал понять, чтобы я освободил его от своей персоны…»[44]

Александр Островский предполагает, что виной всему непривычка избалованного матерью Джугашвили к ведению домашнего хозяйства. Но не стоит забывать, что до этого он много лет жил один, без семьи, и совершенно невероятно, что всегда находился кто-то, кто его обслуживал. Невозможно жить одному и не научиться элементарной домашней работе, а больше ничего там и не требовалось.

В общем, каких только версий не было. Но может быть, все проще? Люди, оказавшиеся рядом в маленькой компании и на долгое время, может быть, и неплохие сами по себе, начинают раздражать друг друга. Свердлов, по его собственному признанию, обладал изрядными «талантами разговорными» и был «сторонником минимального порядка», Иосиф же был молчалив, любил спокойную, сосредоточенную работу, и такой сосед очень легко мог выводить его из себя. Тем более, что и состояние духа у него тогда было далеко не лучшим — оторванный от мира, неуверенный в себе, в том, что он нужен и что его помнят, неуверенный и в завтрашнем дне, потому что всецело зависел от денег, которые было так трудно получать. Кроме того, он был болен, а одно из проявлений туберкулеза — раздражительность. Тут не надо искать каких- то особенных причин, достаточно действительно бытового несходства характеров, раздражительности и вспыльчивости Иосифа, обидчивости Свердлова — и конфликт готов!

Как бы то ни было, они стали жить отдельно, а вскоре Свердлов добился перевода обратно в Монастырское и исчез из Курейки. Нескольких ссыльных уголовников также перевели куда-то. Иосиф остался один. Точнее, с крестьянами и стражником Лалетиным.

Со стражником они тоже «не сошлись характерами». Большой, рыжебородый и бесцеремонный Лалетин раздражал ссыльного безмерно. Однажды тот чуть не избил стражника. Крестьяне — надо думать, к немалому своему удовольствию, оказались свидетелями замечательной сцены: как из избы, где квартировал ссыльный, выскочил испуганный стражник и, махая перед собой шашкой, начал пятиться к Енисею, а на него наступал, сжав кулаки, Иосиф. Оказалось, в тот день он не выходил на улицу, страж порядка решил проверить, дома ли тот, и сделал это как-то особенно бесцеремонно. Надо думать, это было не единственной стычкой, потому что исправник вскоре заменил Лалетина на другого стражника, М. А. Мерзлякова, по собственным словам Кибирова, «чтобы не нажить греха». Новый стражник оказался человеком не вредным, и отношения наладились.

Нормальные отношения сложились и с крестьянами. Иосиф оказался вполне способен вести свое небогатое хозяйство. Денег постоянно не хватало, в 1915 году в письме за границу он уже привычно упоминает: «Спрашиваете о моих финансовых делах. Могу вам сказать, что ни в одной ссылке не приходилось жить так незавидно, как здесь. А почему вы об этом спрашиваете? Не завелись ли у вас случайно денежки и не думаете ли поделиться ими со мной? Клянусь собакой, это было бы как нельзя более кстати».

Но друзьям он писал совсем иное. Во все время ссылки Иосиф переписывался с Аллилуевыми и все время просил не тратить на него денег. «Посылку получил, — пишет он в одном из писем. — Благодарю. Прошу только об одном — не тратиться больше на меня: Вам деньги самим нужны. Я буду доволен и тем, если время от времени будете присылать открытые письма с видами природы и прочее. В этом проклятом крае природа скудна до безобразия — летом река, зимой снег, это все, что дает здесь природа, — и я до глупости истосковался по видам природы, хотя бы на бумаге». С редкой щепетильностью он разделяет то, на что имеет право — а как член ЦК он имел бесспорное право на помощь партии, и добрую волю друзей, которые не обязаны помогать. При том, что сам он, когда Аллилуев уезжал с Кавказа в Петербург, помог ему деньгами без всяких просьб с его стороны.