Камера смертников. Последние минуты - Мишель Лайонс

Получается, казнь, с какой стороны ни посмотри, событие печальное. Печально, что произошло убийство и ни в чем не повинный человек потерял жизнь. Печально, что люди так поступают друг с другом, и печально, что нам приходится стоять и смотреть, как умирает человек. Чему тут вообще можно радоваться? Всем плохо. И это тяжкое зрелище мне приходится видеть снова и снова.

Роль связующего звена с внешним миром становилась все более трудной и мрачной. Меня одолевало уныние. Как любил спрашивать Грачук: «Вы довольны, что пришли?» Кто же будет доволен при таком трагическом раскладе?

Мне не нравилось, что многие люди видят только одну сторону проблемы. Не мое дело было представлять обе стороны, но смертная казнь – единственная животрепещущая тема, на которую я могла рассуждать на основании личного опыта. Всякий раз, когда обнаруживалось, что собеседник имеет по поводу смертной казни определенную точку зрения, я начинала отстаивать противоположную.

Кто-то, например, яростно защищал смертную казнь, говорил, что государство имеет полное право приговорить человека, совершившего страшное преступление, к смерти, а я тут же отвечала: «Ладно, я вас понимаю, но есть и другая сторона вопроса. Как насчет человека, который совершил преступление, когда ему было семнадцать? А теперь он не представляет опасности для общества?»

Я все больше и больше задумывалась о судьбе отдельных осужденных. Леонарда Рохаса казнили за убийство его девушки и брата, с которым, как он подозревал, она ему изменяла. Лично я не стала бы казнить Рохаса, ведь преступление было продиктовано страстью, а не спланировано. Потом еще этот Закон о соучастии, согласно которому человек, нажавший курок, может получить пожизненное заключение, если будет сотрудничать со следствием и выдаст соучастников, а тот, кто курок не нажимал, получит смертный приговор. У меня такое в голове не укладывалось – настоящий произвол.

Люди также часто выражали недовольство по поводу обычая последней трапезы: «Просто безобразие – так с ними церемониться после того, что они натворили». Я в таких случаях спрашивала: «А если бы вашему родственнику вынесли смертный приговор, – вам бы, наверное, хотелось, чтобы он перед казнью порадовался вкусной еде?»

Когда мой собеседник резко выступал против смертной казни, я могла ответить: «А если бы убили вашу жену? А дети у вас есть? Если бы вашу дочь изнасиловали и зарезали?» Свои аргументы я черпала из известных мне уголовных дел, из реальных фактов. А уголовных дел я знала множество. Будь вы на месте родителей Дженнифер Эртман и Элизабет Пенья, которые больше часа подвергались групповому изнасилованию, а потом Питер Канту затоптал их насмерть, – огорчило бы вас зрелище его казни? Или на месте родителей Кристины Бенджамин, которую Джейсон Массей изнасиловал, изрезал, выпотрошил и обезглавил в 1993-м? (Уже на смертной кушетке он признался, что выбросил голову жертвы с моста в реку Тринити.) Я предлагала собеседнику почитать подробности некоторых дел – не затошнит ли его?

Я постоянно спорила, меня раздражало, что люди высказываются столь категорично о том, о чем понятия не имеют. У них не было знакомых в тюрьме, и тем более в отделении смертников.

Меня вообще злит, когда люди упорствуют насчет проблем, о которых ничего не знают. Если кто-то заявлял, что категорически против абортов, то я думала: «А как должна поступить беременная пятнадцатилетняя девочка, которую изнасиловал психопат?»

Дошло до того, что я стала конфликтовать с одним репортером очень правых взглядов и упертым сторонником смертной казни. Он бесил меня больше, чем все прочие, поскольку журналист должен видеть обе стороны проблемы. Я часто отправляла его смотреть на казнь в комнату, где находилась семья осужденного, однако даже зрелище материнского горя не научило его состраданию.

После ухода Ларри я наблюдала две казни из комнаты инъекционной бригады, – решила, что так нужно. Я много говорила о казнях, а ведь ни разу не видела весь процесс от начала до конца. Начальник тюрьмы привел меня на место в 17:45, через узкий коридорчик, идущий позади камер, в комнату инъекционной бригады. Комнатка была маленькая, в ней стоял столик, а на нем лежали препараты.

На фотографиях камеры смерти можно разглядеть маленькое окошечко в стене, примерно шесть на шесть дюймов – через него и проходят трубки, подсоединенные к иглам, которые вводят в вены. Рядом с окошечком – одностороннее зеркало, а за ним сидят трое или четверо техников – волонтеры из местных жителей, имеющие медицинскую подготовку. Врачей там не бывает, потому что клятва Гиппократа запрещает им «причинять вред».

Из своего удобного наблюдательного пункта я смотрела, как вводят осужденного, как он ложится на кушетку и ему пристегивают руки и ноги. Меня поразила его покорность. Техники протирали ему кожу спиртом, вводили иглы, что-то говорили. Выглядело это очень обыденно, и я представила себе диалог:

– Ну, как вы тут?

– Да так себе. Скоро вот умру.

Посмотреть со стороны – картина как в поликлинике: пациент волнуется, а медсестра ему: «Потерпите, сейчас уколю…»

Потом пустили физраствор, пригласили свидетелей, и началась собственно казнь.

Смертельные препараты вводятся не автоматически, а вручную. Инъекционная бригада – не расстрельная команда, в которой никто не знает, чья пуля оказалась смертельной.

Я видела людей, вводивших препараты, но вообще их мало кто видит. Хотя я проработала там много лет и знала много секретов, понятия не имела, кто исполняет приговор, – пока не попала в комнату инъекционной бригады. Техник ввел препарат из первого шприца, затем из второго, а затем из третьего.

Из комнаты техников я смотрела на казнь только два раза: слишком неприятно видеть, как осужденный без наручников входит в комнату, укладывается на кушетку и безропотно протягивает руки.

Когда я проходила ежегодную медкомиссию, сестра, знавшая меня не один год, спросила про работу. Я сказала, что все отлично, а она заметила: «Вы как-то мрачнее стали, не такая заводная». Я чертовски расстроилась, ведь обычно все видели во мне счастливого и радостного человека. Я всегда гордилась, что никто не замечает, как нелегко мне приходится, и теперь огорчилась: значит, я не так уж хорошо притворяюсь.

У меня противоречивая натура, и многие меня не понимают. Я стараюсь сдерживаться: боюсь, если покажу себя как есть, меня и любить-то будет не за что. Я честная, но скрытная, то есть не рассказываю все, что знаю. Я беззаботная, но могу глубоко рефлексировать. Не люблю, когда меня жалеют, и потому не рассказывала мужу, как плакала всю дорогу после казни. Мне не хотелось, чтобы он предложил «с кем-нибудь это обсудить».

Для меня очень важно было казаться сильной. Моя мама и обе бабушки – все были удивительно сильными, и мне хотелось стать не хуже их. И вот, сидя на собраниях Департамента, я разгребала всякую дрянь, и вдруг глаза у меня начинало щипать. Много раз мне приходилось буквально держать лицо. Хоть картину с меня пиши под названием «Слезы решимости». Я злилась, но еще сильнее досадовала, потому что моя мама или бабушка никогда и ни из-за чего не стали бы плакать на работе.