Монгольская империя Чингизидов. Чингисхан и его преемники - Александр Доманин

Одним из первых следствий меняющегося положения Темучина стало появление у него второго, вслед за Боорчу, нукера. Им стал Джелмэ, сын урянхатского кузнеца Джарчиудая (того самого, что подарил собольи пеленки для новорожденного Темучина — что поделать, и тут соболя), старший брат Субэдэя, будущего покорителя Русской земли, более известного под именем Субэдэй-багатура. Джелмэ также проведет долгие годы рядом с Темучином-Чингисханом, станет его ближайшим сподвижником и одним из лучших полководцев.

Но приход Джелмэ оказался хотя и самым заметным, но далеко не единственным результатом явно наметившегося после аудиенции у Тогрила изменения статуса Темучина в монгольской степи. Вовремя поднесенная соболья доха сдвинула с места настоящую лавину событий. Юный монгольский князь, наследник прославленного героя и названый сын владыки кераитов стал постепенно превращаться в символический центр притяжения всех кто был недоволен существующими порядками: засильем косных родовых вождей, приниженным положением потомков Хабул-хана, после смерти Есугэй-багатура словно утративших свой боевой дух. В общественном мнении части монголов, особенно среди молодежи, Темучин стал той фигурой, вокруг которой считалось за честь объединиться ради возрождения былой монгольской славы. Эти люди еще не пришли к Борджигинам и кочевали в составе своих обоков и иргенов. Но с определенного момента у всех «людей длинной воли»^[46] появился потенциальный вождь.

Однако резко возросшая известность Темучина в степи повлекла за собой не одни только положительные последствия. «Длинное ухо» донесло весть о том, что у Есугэй-багатура появился достойный наследник, и до воинственных северян — непримиримых врагов Есугэя, меркитов. Они посчитали это время самым подходящим для того, чтобы отомстить Борджигинам за старинную (прошло уже двадцать лет) обиду, нанесенную Есугэем, похитившим Оэлун — невесту меркитского богатыря Чиледу. Почему меркиты ждали так долго? Ну, во-первых, среди степных кочевников такие оскорбления не имеют срока давности и не забываются: расплата могла последовать и через полвека и коснуться уже не детей, а внуков обидчика. Во-вторых, при жизни Есугэя меркиты по вполне объективным причинам отомстить не могли — у них просто не было для этого нужных сил. Ну а после смерти Есугэй-багатура и предательства тайджиутов кому меркиты должны были мстить? Самой Оэлун? Ее нищим ребятишкам, стреляющим в степи тарбаганов, чтобы не умереть с голоду? Иное дело теперь, когда имя наследника Есугэя громко прозвучало в степи, но сам он еще не имел достаточно сил, чтобы противостоять мщению. В общем, меркиты выбрали время совершенно обдуманно. И, между прочим, нельзя отрицать, что они вообще могли до этого считать семью Есугэя погибшей — ведь лет десять о Борджигинах не было ни слуху, ни духу. Встреча Темучина с Тогрилом и молва о ней, пролетевшая по всем степным кочевьям, напомнили меркитам, что у их родового врага вырос сын-багатур. И значит, настало время для мести.

Три сотни вооруженных до зубов воинов, ведомых вождями трех меркитских родов — Тохтоа-беки, Дайрусуном и Хаатай-дармалой — нагрянули на становище Борджигинов совершенно неожиданно. Если бы не чуткий сон и хороший слух служанки Хоахчин, спросонья расслышавшей далекий топот сотен коней, быть бы мужчинам Борджигинского рода убитыми, а женщинам — уведенными в плен. Но проснувшаяся Хоахчин разбудила Оэлун и тем спасла семью и будущего великого хана монголов. Оэлун, не терявшаяся и в самых экстремальных обстоятельствах, быстро подняла всех домашних, и Борджигины бросились бежать. Семья и нукеры Темучина, Джелмэ и Боорчу, быстро вскочили на имевшихся лошадей — тех самых соловых меринов и куцего савраску — и помчались в таежные дебри на гору Бурхан-Халдун. Одного коня оставили в качестве заводного, и для Борте лошади не хватило.^[47] Здесь нужно сказать, что Борджигины были уверены в том, что нападают на них тайджиуты, и потому женщинам ничего особенно не грозит (кроме, может быть, Оэлун — старой противницы тайджиутских вождей). Но то оказались меркиты — беспощадные враги самого рода.

Когда они ворвались в лагерь Борджигинов, то никого там уже не нашли. Хоахчин в суматохе усадила Борте в крытый возок и, погоняя запряженную в него корову, умчалась в степь. Но спрятаться на открытой местности от сотен вооруженных всадников было негде, и вскоре разъезды меркитов обнаружили возок. Сначала Хоахчин удалось, было, обмануть меркитских воинов: служанка объяснила, что она ездит по богатым юртам стричь овец. Меркиты ускакали, а Хоахчин принялась вновь нахлестывать корову в надежде убежать подальше. Спешка и подвела — сломалась тележная ось, и возок встал. А скоро снова появились меркитские конники, да уже не одни, а с захваченной ими Сочихэл — младшей женой Есугэй-багатура. Во второй раз обман не удался, и Борте была тут же обнаружена и пленена.

Но месть меркитов отнюдь не была еще удовлетворена. В первую очередь им нужен был Темучин, и они не жалели сил для его поимки. Трижды налетчики обошли весь Бурхан-Халдун, рыща и по болотам, и в такой чащобе, «что и сытому змею не проползти». Но тщетно — Темучин как в воду канул. В конце концов, меркитским вождям надоели поиски: «Ну, теперь мы взяли пеню за Оэлун, взяли у них жен. Взяли-таки мы свое», — сказали меркиты и, в общем, вполне довольные достигнутым, спустились с Бурхан-Халдуна и тронулись по направлению к родным кочевьям.

Натерпевшийся неизбывного страху Темучин из своего скрытого убежища на вершине Бурхан-Халдуна увидел, что меркитские воины уходят. Чтобы удостовериться в том, что они не готовят какую-то ловушку, он отправил по следам налетчиков Белгутэя, Джелмэ и Боорчу, а сам спустился к своей сожженной юрте. Здесь, в разоренном аиле, Темучин возблагодарил за свое чудесное спасение гору Бурхан-Халдун, которую с этого времени стал считать священной (позднее она стала святой горой для всех монгольских племен). Воздал он должное и острому слуху нянюшки Хоахчин, только благодаря которому ему удалось сохранить свою жизнь. Затем он девятикратно поклонился солнцу и совершил кропление и молитву.

Сохранившийся рассказ об этом трагическом происшествии позволяет нам думать, что Темучин пережил действительно колоссальное потрясение. Некоторые его слова, обращенные к горе Бурхан-Халдун, Вечному Небу-Тенгри и Солнцу, и воспроизведенные через много лет автором «Сокровенного Сказания», настолько искренни, что их, пожалуй, невозможно выдумать. И стоит привести здесь часть этой полублагодарности-полумолитвы.

«Я, в бегстве ища спасенья своему грузному телу, верхом на неуклюжем коне, бредя оленьими тропами…, взобрался на Бурхан. На Бурхан-Халдуне спас я вместе с вами жизнь свою, подобную жизни вши. Жалея одну лишь (единственно) жизнь свою… взобрался я на Халдун… Великий ужас я испытал».

Здесь, на разоренном пепелище родного аила, закончилась юность Темучина. На гору Бурхан от меркитских налетчиков бежал юноша. Спускался с горы уже умудренный жестоким суровым опытом мужчина. Мальчик превратился в мужа.