Судьба штрафника. «Война все спишет»? - Александр Уразов

Это поле врезалось в мою память, и когда я его увидел вторично, во время показа киноэпопеи «Великая Отечественная», то вскочил со своего места и вскрикнул невольно на весь зрительный зал. Жена тянула меня вниз, на кресло. Тот же крутой спуск в лощину с прудом, те же танки в воде и та же истерзанная лесополоса…

На очередном привале командиры взводов предупредили нас, чтобы с дороги не сходили, в лесополосу входили только по следам танков и автомашин — все вокруг может быть заминировано и опасно для жизни. Мы выбились из сил. Наше ружье и сумку с патронами к нему старшина взял на подводу, но мы все равно еле передвигались. Наконец показалось село, вернее — оставшиеся от него печные трубы. Из погребов с опаской выглядывали местные жители.

Мы остановились в вишневых садах, свалившись под деревьями. К кухне поднимали почти насильно. Иногда над нами пролетали немецкие самолеты, однако укрываться было негде, да и не хватало сил куда-то бежать. Бомбардировщики пролетали дальше — видимо, у них были более важные цели. Когда утих их пульсирующий гул (немецкие моторы гудели не «гу-у-у-у», а «гув-гув-гув-гув»), явственно стали слышны раскаты боя. Всю ночь не угасала заря на западе — это фашисты, отступая, сжигали деревни и села. Специальные команды с огнеметами, которые ехали последними, уничтожали хаты, сараи, копны сена, взрывали важные элеваторы, железнодорожные станции, общественные и административные здания, оставляя за собой выжженную пустыню.

Мы шли всю ночь, задыхаясь от пыли. Чернозем, истертый колесами, траками танков, конскими копытами, тысячами солдатских ног, превращался в мелкую пыль, которая поднималась в воздух и покрывала наши вспотевшие лица грязью — сверкали только белки глаз и зубы.

Утром мы вышли к почти полностью сохранившейся деревушке, стоящей у крутого обрыва меловых холмов, под которым текла речушка воробью по колено. Здесь сделали привал, и речка из кристально чистой и прозрачной стала черной — это солдаты смывали с себя пыль, умывались, стирали портянки и гимнастерки. Потеряв с потом большое количество жидкости, мы пили и не могли напиться — вода булькала и переливалась в пустых желудках.

После завтрака и часового отдыха мы двинулись дальше, опасаясь налета авиации — надо было на день укрыться в каком-нибудь лесу. Лишь к полудню мы достигли лесной опушки на холмах — там под дубами стоял наш обоз, дымилась кухня. Пшенная каша, прозванная солдатами «шрапнелью», сдобренная свиной тушенкой, казалась королевским кушаньем, и многие клянчили у повара добавку.

Командир роты Сорокин разрешил бойцам отдых и, сказав, что здесь рота проведет остаток дня и ночь, приказал всем привести себя в порядок. Однако после обеда все завалились спать и только к вечеру, когда спала жара, начали шевелиться. Я побрился тупой бритвой, простирнул в колдобине ниже ключа портянки, сполоснулся сам, сменил подворотничок.

Ужинали при луне. Рота повзводно улеглась на душистую траву лесной опушки. Луна заливала окрестности голубоватым светом. Солдаты, прикорнув после обеда, теперь не спали, вдыхали запахи разнотравья, вспоминали свое довоенное: дом, родных, любимых. Разговаривали шепотом и вполголоса. Кругом была такая красота и умиротворение! Мои мечты прервала негромкая команда:

— Уразов, сменить часового!

Я с карабином встал на пост, окинул взглядом живописно лежащих на траве солдат. Вдруг я заметил, как сияющий полный лик луны стал ущербляться.

— Товарищи, смотрите, смотрите, начинается затмение луны! — негромко воскликнул я.

Те, кто не спал, приподняли головы и уставились на луну. Другие, проснувшись и не зная, в чем дело, прислушивались, искали в небе самолеты, спрашивали:

— Что, налет? Где?

Но уже все видели, как черный диск, закрывая золотистый лунный свет, стал быстро меркнуть.

— А как такое получается? — услышал я вопрос и стал объяснять. Я сказал, что сейчас солнце освещает противоположную от нас сторону Земли, а наша сторона темная, от нее идет тень в космос. Это чем-то похоже на показ живых картинок при свече — мы ставим пальцы рук между свечой и стеной, тень от пальцев падает на стену, создавая темное изображение. Здесь Земля проходит между Солнцем и Луной. Ее тень закрывает часть Луны, происходит затмение — затемнение светлой Луны. А что наша Земля круглая, видно по дуге тени, падающей на Луну.

Я говорил уверенно, и солдаты, слушая меня и наблюдая движение черного диска по Луне, легко понимали меня и убеждались в справедливости моих слов. Затмение было неполное, примерно на 3/4 диска Луны. Я рассказал, что таким же образом происходит и затмение Солнца, только Солнце закрывает от нас Луна. Потом я увлекся и поведал все, что знал, о Солнечной системе, о планетах. Так незаметно и истекло время моего дежурства, меня сменил другой часовой.

На следующий день ко мне подошел командир роты Сорокин и похвалил:

— Хорошо ты вчера рассказывал, понятно, доходчиво. Откуда знаешь?

Я ответил, что окончил техникум, читал книги, в том числе и по астрономии.

— Кучинский! — позвал Сорокин заведующего делопроизводством. — Присмотрись к нему, может, станет тебе помощником?

Петр Иванович Кучинский «присмотрелся». Он расспросил все, что ему было нужно, и через несколько дней я распрощался с моим ПТР без всякого сожаления — так оно мне оборвало плечи! Вместо него мне выдали винтовку-трехлинейку со штыком и зачислили в хозвзвод. Теперь я мог иногда и прокатиться полчаса-час на подводе, когда другие шлепали по пыли, зато приходилось нести ночные дежурства по охране обоза и штаба роты. Строевиков жалели — они полностью выматывались в походах.

Мы двигались по Полтавщине. Утром, подходя к какому-то селу, видневшемуся на пригорке, мы в предрассветных сумерках увидели ровное скошенное поле пшеницы, но, когда подошли ближе, поняли, что это не снопы, а трупы — на немцев, укрепившихся в селе, наши бойцы шли в лобовую атаку.

Мы шли вдоль огородов и увидели страшную картину вчерашнего боя. Немецкие орудия, в том числе и зенитные, стояли буквально через десяток шагов друг от друга вдоль кромки вишневых садов. Их стволы были направлены параллельно земле на уровне роста человека, возле каждого лежали горы ящиков из-под снарядов и стреляные гильзы. На огородах лежало то, что оставалось от атакующих при прямых попаданиях снарядов — клочья одежды с кусками мяса, серпантин размотанных кишок. Врезался в память шматок черепа, начисто срезанный с мозгами и волосяным покровом. От всего поля веяло смертным запахом и смертным страхом. Мы молча спешно проходили вдоль села и, выйдя в поле, подавленные виденным, продолжили путь навстречу гремящему бою.

Еще не успели улечься наше волнение и горечь потерь, как мы увидели на скошенном поле большое стадо расстрелянных коров. Они лежали, раздутые, в разных позах. Видимо, немцы не успевали угнать скот, и уничтожили его таким волчьим образом.

Наша дорога шла вдоль реки Хорол — гоголевские места! Все чаще стали встречаться названия деревень, знакомые по его произведениям. Остановились мы в селе Диканька, что мне показалось просто невероятным. Рота расположилась на колхозном дворе, офицеры и штаб роты разместились в бывшем правлении колхоза. Здесь же поместились кухня и обоз.