Горячие моторы. Воспоминания ефрейтора-мотоциклиста. 1940-1941 - Гельмут Гюнтер

– Ну и как тебе здесь? Неплохо, а? Не в каждом подразделении такое сыщешь!

Альберт недоуменно взглянул на меня и спросил:

– Неужели это и есть война?

В ответ я ни слова вымолвить не смог.

– Да, да, именно так. А ты что же, предпочитаешь, чтобы вокруг все гремело и разлеталось в куски? Включая людей? Нет уж, по мне уж лучше музыка. Погоди, погоди… еще насмотришься на настоящую войну!

Я был слегка шокирован таким рвением молодого солдата.

И вдруг он спросил:

– А почему бы и нам не попробовать тот же прием?

Сначала я даже не знал, что ответить.

– Ага! Понятно. Ты предлагаешь пропеть им «Интернационал», а потом обратиться к солдатам Красной армии и предложить им перебежать к нам? Только ты позабыл, братец, что они не понимают по-немецки.

И тут Альберт заговорил по-русски, да так бегло, я даже подумал, а не подсунул ли мне наш шпис замаскированного ивана. Альберт говорил громко, отчего даже Вернер и Лойсль пробудились ото сна.

– А знаешь, раз ты так чешешь по-русски, твоя идея не так уж и плоха. Весь вопрос в том, одобрит ли ее наш Старик. Сходи к нему. Если надо, мы и без музыки обойдемся. Или на губах маршик исполним – впрочем, выйдет слишком тихо. Нет, серьезно, достань себе мегафон или там рупор хотя бы, и – вперед!

Нас так захватила идея заняться контрпропагандой, что мы сразу и не заметили проходившего мимо унтерштурмфюрера Хильгера. Оказалось, его появление объяснялось «проверкой боевого духа личного состава». Альберт изложил ему свой план. Поначалу Хильгер отнесся к нему с явным недоверием, но потом усмехнулся. А затем, ни слова не сказав, ушел, оставив нас пребывать в неведении.

– Альберт, он наверняка принял тебя за ненормального, – предположил я.

Но вскоре Альберта вызвали на командный пункт, и его почти до конца дня не было. Мы особого значения этому не придали и улеглись вздремнуть.

Альберт вернулся, когда уже темнело. В руках у него было нечто походившее на самодельный мегафон. Изготовили его службы обеспечения, как выяснилось. А на КП батальона заготовили листок с несколькими фразами, которые Альберту предстояло произнести по-русски через мегафон, предварительно выучив их наизусть.

– Генеральная репетиция при командире прошла удачно. Стены дрожали, – доложил Альберт.

Уже совсем стемнело. Для проверки лично явился адъютант батальона. По мнению Альберта, расстояние до позиций русских было великовато, хотя оно и составляло всего 150 метров, может, чуть больше. И наш новичок, зажав под мышкой свой мегафон, отправился общаться с русскими. Темнота работала на него, но что, если русские вышлют группу захвата или откроют огонь?

Я интуитивно понимал, что Альберт – человек незаурядный. К тому же мы всего о нем не знали. Например, не знали того, что он ночью в туман переплыл на лодке Боденское озеро, чтобы в Линдау, на немецком берегу, записаться в ваффен СС. Мы были уже не первогодки, и эти первые недели в России научили нас многому. А этот парень едва прибыл на фронт, но вел себя так, будто ничего его не трогает и не беспокоит.

– Ничего, посмотрим и все узнаем, – подытожил Хильгер, забравшись в окоп рядом.

Сам я русского языка, к сожалению, не знал, но думается, этот Альберт и вправду задумал достучаться до солдат противника. Убежденным тоном он обращался к каким-то Виктору и Сергею и обрисовал ситуацию. Потом вдруг умолк ненадолго. И начал свою проповедь уже из другого места. И потом, к нашему удивлению, иваны отозвались. Альберт ответил им.

Бог ты мой, в нашей фронтовой практике ничего подобного не было до сих пор! Это был в принципе новый метод! Русские снова что-то сказали, Альберт снова ответил. И давно вышел за рамки предписанного унтерштурмфюрером Шраммом текста. И говорил свободно, явно импровизируя. А импровизировал он, судя по всему, весьма неплохо. На ходу реагировал на наверняка каверзные вопросы русских. И тут терпение русских иссякло – они попытались утихомирить нашего Альберта пулеметным огнем. Скоро Альберт вернулся, отдышавшись, он с улыбкой до ушей стал рассказывать. И перечислил все доводы, которые пытался вдолбить русским.

– Знаешь. Если бы не ты, мы и не представляли, что такое возможно. Это означает – выигрывать войны без единого выстрела! – не скрывал восхищения Лойсль.

Пулеметный огонь вскоре затих. Адъютант исчез куда-то. А Альберт, наш неутомимый Альберт снова продолжил свои монологи. Произнеся несколько фраз, он менял позицию, если русские открывали огонь, и продолжал снова.

В конце концов он охрип и едва мог говорить. Смысла не было продолжать, но он из чистого упрямства продолжал обращаться к русским солдатам. Откровенно говоря, мы не ждали выдающихся результатов от этой вылазки. Просто нам было интересно – хоть что-то новенькое, и это что-то все же вывело русских из равновесия.

Русские несколько пытались атаковать нас. Но безуспешно. Поняв, что их атаки ни к чему не приводят, прекратили их. Насколько я понимал, наш участок стратегической роли не играл, но мы были даже рады, что нам достался столь спокойный участок.

– Стой! Кто идет? Пароль! – послышался окрик стоящего в боевом охранении.

Перед Лойслем стоял кто-то с поднятыми вверх руками. Дело было ночью. Схватив винтовки, мы на всякий случай заняли оборону. Но это был русский. Самый настоящий русский! Альберт что-то прокричал ему по-русски, а потом Лойслю:

– Пусть подойдет. Он хочет сдаться!

Мы с тревогой вглядывались в темноту, зная, что пулеметчики справа и слева от нас сидели за пулеметами. Если что не так, этот иван станет первой мишенью. Русский, не опуская поднятых вверх рук, медленно повернулся. Подошел унтершарфюрер Бахмайер. В ходе краткого допроса пленного выяснилось, что это молодой солдат, рядовой и что через нейтральную полосу ползут еще девятеро русских – офицер и восемь человек рядового состава. Этого молодого русского отправили проверить обстановку и привести своих товарищей.

Пока все шло нормально. Но мы были, невзирая ни на что, настроены весьма скептически. Не прошло и нескольких минут, как к нам пожаловали – ни много ни мало десять человек русских. Мы, прихватив с собой и Альберта, тут же отконвоировали их на командный пункт батальона. Там каждого из них допросили через переводчика – разумеется, Альберта. Офицера заставили обождать. Я подошел к нему. Он немного говорил по-немецки, кстати, как многие русские, и у нас даже состоялось нечто похожее на беседу. Никакого страха он мне не внушал. Он был примерно моим ровесником и выглядел вполне обаятельным парнем. Русский с благодарностью принял предложенный мной ломтик шоколада. В ответ он угостил меня щепоткой махорки, сам свернул цигарку из газетной бумаги. Но я – повторяю – был некурящим. Он понял. И закурил сам. Ну и вонища! А русскому хоть бы что – сидел и пыхтел, выпуская дым через нос. Когда его спросили, с какой целью он перешел к нам, он молчал. Тут от тыловиков прибыл грузовик, русских погрузили в кузов и увезли[7].